Грэм Джойс 
Как подружиться с демонами

Книга подготовлена для библиотеки HL (Scan, Conv - Изольда; OCR, ReadCheck - Марфушка) HL
«Грэм Джойс "Как подружиться с демонами"»: Азбука-Аттикус; СПб; 2013
ISBN 978-5-389-04785-3
Аннотация

Есть люди, в чьем прошлом скрыты поступки, обрекающие их на проклятие — в их собственных глазах. И даже долгие годы спустя их терзает бес неудовлетворенности. Таков и Уильям Хини, но с одной поправкой: он действительно уверен, что видит демонов. Тысяча пятьсот шестьдесят семь, ни больше ни меньше. Уильям твердо знает, что бесы любят скапливаться на пожелтевших страницах и в рваных корешках старых книг. Поэтому настоящим старым книгам он предпочитает подделки. Собственно, он большой мастер по их изготовлению. Уильям — крупный специалист по старым пабам Центрального Лондона. Он ненавидит нового мужа своей бывшей жены — модного шеф-повара — и старается не допустить в свою жизнь беса влюбленности. Он не понимает, что нашла в нем красавица Ясмин, и уверен, что ей лучше подошло бы имя Анна. Он тщательно выстраивал свою жизнь, искупая одну, но непростительную ошибку бурной студенческой юности, — однако с таким трудом возведенное здание дало крен, когда шапочно знакомый с Уильямом бродяга приковал себя к решетке Букингемского дворца, угрожая взорвать бомбу…
Впервые на русском — удивительная история удивительной одержимости.

Грэм Джойс
КАК ПОДРУЖИТЬСЯ С ДЕМОНАМИ

Там каждый замкнут в себе и мучится от сожалений.
Ад, описанный главным экзорцистом Ватикана отцом Габриэле Амортом со слов одержимого

ГЛАВА 1

Насчитывается тысяча пятьсот шестьдесят семь бесов. Ни больше ни меньше. Да, я в курсе притязаний Фрейзера, описавшего в своей монографии еще четырех. Хотя ясно как день, что он путает бесов с психологическими состояниями. Я имею в виду, что навязчивая склонность крыть матом прохожих на улице, вернее всего, вызвана нервным расстройством, а не присутствием нечисти. Да и хроническая мастурбация — дело житейское. Подозреваю, что Фрейзер и сам-то не верил в свои «изыскания». Просто приплел четырех новых бесов, чтобы продвинуть свою дурацкую книжку.
Уж я-то его знаю — мы вместе учились в колледже. (Я не драчун, но как-то раз он меня так взбесил, что я сломал ему нос.) Как бы то ни было, я предпочитаю основополагающий труд Гудриджа с его строгой системой определений. Мне по душе точные дефиниции. Так и быть, ради вас я сделаю сноску, но она будет первой и последней. Во-первых, потому, что я ненавижу интеллектуальную кашу сносок, а во-вторых, да будет вам известно, не кто иной, как Гудридж, блестяще доказал, что сноскострадание — от лукавого и служит едва ли не главной причиной болезней и душевных расстройств среди университетской профессуры. Более того, этот бес настолько зловреден, что притягивает к себе массу других паразитов — до четырех-пяти уровней вложенности. Спросите любого, кто хоть немного в этом смыслит, и вам ответят: стоит впустить одного, и он подклинит ворота для прочих.

Я двадцать с лишним лет оставался чист, пока все же не подцепил беса. Ума не приложу, как это вышло. Знаю только, что он приладился ко мне в одном из пабов Центрального Лондона и вселился до того, как я успел вытравить и вырезать его нашатырем и скальпелем дисциплинированного мышления. Вот именно: дисциплинированного мышления. Я-то уж знаю, о чем речь.
Никакой мороки с бесами и вовсе не случилось бы, если бы в то утро — до того, как все это произошло, — меня не занесло на одно из заседаний, где долго и мучительно подыхаешь от тоски. Тех самых заседаний, на которых твои мысли дрейфуют, подобно облакам над Пеннинскими горами в погожий летний денек. Два упоительных часа на тему «Молодежь и антиобщественное поведение» под председательством младшего министра внутренних дел. Полдюжины госслужащих в модельных костюмах с острыми, как канцелярские ножи, стрелками на брюках представляли свои «ключевые проекты» и «модели прогнозирования результатов», феерично и эксцентрично опровергаемые представителями ассоциации бойскаутов, девочек-скаутов, молодежных клубов, «Друзей леса» и какой-то мутной организации под названием «Британский молодежный совет».
— Нравственность, — отчеканил представитель бойскаутов, впечатывая палец в стол так, будто давил муравья. — Осознание того, что хорошо, а что дурно.
Я никак не мог запомнить его имя, потому что меня жутко бесили его противные ухоженные усики и немыслимая красно-бурая физиономия, похожая на подгнивший фрукт. На самом деле он давно уже не работал на ассоциацию скаутов — пятнадцать лет как вышел на пенсию, — но они постоянно таскали его за собой, потому что ему «нравилось быть при делах». Вообще-то, в его словах не к чему придраться, беда лишь в том, что только их он и повторяет из раза в раз, на каждом заседании.
Старый бойскаут снова ткнул пальцем в стол:
— Элементарная благопристойность.
Заседания вроде нашего принято называть «фабрикой идей». Мне это нравится. Звучит солидно. Жаль только, что фабрика эта работает вхолостую: машины гудят, механизмы вращаются, трубы дымят, а на выходе — ничего, пшик.
«О боже, — подумал я. — Похоже, это еще надолго. Так и обед пропустить можно».
Поймите меня правильно: «производство идей» — очень важное занятие. Когда нас проводят мимо охраны в сверкающее сталью здание Министерства внутренних дел в районе Виктории, а потом сопровождают в конференц-зал со светлыми деревянными столами, где каждого уже ждет пластиковая бутылочка с минералкой и керамическое блюдце с мятными леденцами, мы все как один ощущаем себя людьми первостатейными и значимыми. Впрочем, повестка дня всегда неизменна: молодежь снова катится в тартарары и — боже мой! — как же нам их спасти?
— Высочайшее чувство ответственности и осознания, — заявила представительница «Молодежных клубов». Даже в помещении она не снимает элегантный сиреневый берет. Я так и не понял — мерзнет она, что ли?
Но самое завораживающее зрелище — это лицо младшего министра, когда этот недотепа делает пометки, всем своим видом демонстрируя искреннюю убежденность в том, что слова «порядочность» и «ответственность» впервые ввели в оборот именно на этом заседании. Как будто еще вчера люди обходились без них. Он даже накалякал эти слова на гербовой бумаге! Ну и кого он думает провести? Это ведь как с «нигерийскими письмами» или некими прыткими молодыми особами — сразу же чувствуешь подвох.
После того как все, внеся свою лепту, отметились, второй помощник младшего министра представил новейшую правительственную инициативу, которую нас призвали поддержать. Заметьте: не обсудить, а поддержать.
Это был план общественных мероприятий по добровольно-принудительному трудоустройству нелояльной и безработной молодежи. Как нам сказали, он напрямую связан с призывной кампанией территориальной армии.
«Только не это, — как сейчас помню, подумал я. — Куда это мы снова намылились? В Иран? В Сирию?»
Меня всегда поражало, как это правительство умудряется каждые семь лет выступать с одними и теми же «инициативами», которые само же и хаяло, когда было оппозицией. Второй помощник младшего министра полчаса ездил нам по ушам — точь-в-точь торгаш на арабском базаре, с фанатичной улыбкой расхваливающий ковер, который, во-первых, не нужен вам и даром, а во-вторых, все равно не влезет в багаж. Он ухитрился три или четыре раза вплести в свой доклад слова «порядочность» и «ответственность», награждая суровыми взглядами пожилого скаута и чуть менее пожилую представительницу «Молодежных клубов».
Лично я неоднократно пытался возражать подобному вздору, однако с годами затвердил урок. Чего не скажешь об энергичном юноше из «Друзей леса».
— Нам не нужен «бархатный призыв», — заявил он. — Нам нужна политическая ответственность. Настоящие решения, а не снисходительная опека.
Младший министр взглянул на часы и заговорил о новых системах политических воззрений и о том, что нечего оглядываться на тех, чей поезд давно ушел. Я только этого и ждал:
— Что ж, министр, полагаю, здесь прозвучал целый ряд смелых предложений, которые следует основательно взвесить, а также серьезных вопросов, нуждающихся в самом тщательном рассмотрении. Думаю, теперь пришло время разойтись, чтобы всесторонне обдумать все перспективы, а равно и риски, затронутые в этом докладе.
Младший министр лучезарно улыбнулся. Хотя никто не уполномочивал меня открывать или закрывать заседания, он-то достаточно знал о комитетах, чтобы распознать финальный свисток, и был мне за него благодарен. Мы зашуршали бумагами и поднялись, оставив пожилого скаута растерянно озираться вокруг с таким видом, будто он проспал что-то важное.
Правда, которую мне давно уже пришлось усвоить, заключается в том, что стоит поднять голос против подобных сборищ, как взаимопонимание с финансирующими организациями тут же катится к чертям, а люди, которых я представляю, теряют тысячи фунтов стерлингов субсидий.
Я мечтал поскорее убраться оттуда, но пожилой скаут перехватил меня и завел свою волынку о порядочности. Юноша из «Друзей леса», откинув челку, посматривал на меня так, словно никак не мог понять, подлил ли я воды на его мельницу или, наоборот, ударил в спину. Тем временем пожилая дама в берете решительно опустошала блюдца, набивая сумочку мятными леденцами.
Кивая как заведенный, я отделался от скаута, сел в лифт, спустился на первый этаж и сдал пропуск на проходной. Вырвался на волю и поспешил к Темзе, вдыхая гнилой запах прибившихся к ее берегам нечистот. Душу можно продать только один раз, а я своей лишился так давно, что в тот день даже не услышал ее жалобного шепота.
К тому времени как добрался до Блумсбери, я уже опаздывал, но все равно улучил минутку, чтобы купить экземпляр «Важного вопроса» у седого уличного торговца, рядом с которым дрых пес. Не потому, что я такой хороший, а потому, что ноябрь, холодрыга, а я патологически боюсь оказаться бездомным. Я сложил газету так, чтобы она влезла в карман, и скрылся от бодрящего полуденного мороза в «Музейной таверне» — пабе, довольно предсказуемо расположенном аккурат напротив Британского музея.
Внутри царила суматоха. Я огляделся, но не нашел того, кого искал. На стене висело пресловутое зеркало, якобы варварски разбитое Карлом Марксом. Сердце радуется, стоит лишь представить, как основоположник коммунизма, насосавшись викторианского пивка, громит кабак. В этом зеркале я и увидел, как некто, поднявшись, делает шаг ко мне.
— Билли! Что закажешь? «La Belle Dame Sans Merci»?
То был поэт Эллис, который привстал из-за исцарапанного, залоснившегося столика в углу около входа. Я отодвинул стул и уселся. Никто не называет меня Билли, но я не стал его одергивать.
Эллис плюхнулся на свое место.
— Не угостишь ли этого беднягу бокалом дежурного красного? — спросил он у своей миловидной спутницы — стройной девушки чуть старше двадцати, с которой я тут же решил ни в коем случае не встречаться взглядами.
— «Пино нуар» было бы самое то, — уточнил я, мельком покосившись на нее через плечо, пока разматывал шарф.
Эллис подождал, когда она отойдет к стойке, и прошептал:
— Ну что, раздобыл?
— Увы. — Я умышленно взял тон, который не мог не взбесить его.
— И сколько еще ждать?
— О! Вы так любезны.
Мое вино уже тут как тут. Девушка подала мне бокал столь изящным театральным движением, что я невольно отметил выучку балерины или артистки пантомимы. Наши глаза на мгновение встретились. У нее черные ресницы и зеленые радужки с карими крапинками. При мысли, что у Эллиса с ней что-то есть, меня передернуло от гадливости — он ведь всего на пять лет моложе меня! Затем это чувство пересилил обычный приступ зависти, который, в свою очередь, породил нечто вроде сожаления, сменившегося приливом гнетущей тоски. Вот так — каждое симпатичное личико будто бы дергает меня за веревочку, запуская привычную цепную реакцию. В ответ я сделал то же, что и всегда, — утопил эти чувства в вине.
— Вино годится, порядок? — спросила она.
Любопытная манера говорить. Я бы сказал, подкорректированный выговор коренных лондонских пролетариев, но слегка обтесанный и заточенный под международное общение. Типа как у меня.
— Да, ништяк. Благодарю.
— Как же это здорово, — сказала она, отхлебывая из своего бокала (похоже, водку с тоником). — То, чем вы занимаетесь.
— Во сморозила! — осадил ее Эллис.
— Он просто старый циник, — сказала она, кивнув на Эллиса, и с легким призвоном поставила бокал на изрубцованный стол. — А вот вы людям жизни меняете.
— Да ладно! — возмутился Эллис. — Он старше меня. И в сто раз циничнее.
— Неправда, — сказала она, глядя на меня, а не на Эллиса. — Он выручает людей из беды.
— Людей выручает? Хочешь, поведаю тебе кое-что об этой палочке-выручалочке?
Она протянула через стол миниатюрную белую руку:
— Меня зовут Ясмин.
А вот и нет, едва не возразил я, потому что в ней не было ничегошеньки ясминного — ни внешности, ни манеры говорить. Бес присваивания ложных имен — слыхали мы и про такого! Но я прикусил язык.
— Уильям Хини.
— Я знаю.
Итак, что мы имеем: она знала мое имя еще до того, как я представился, а я не знаю ее имени, хоть она и назвалась. Где-то тут затаился еще один бес. Видимо, мы с ней слишком часто переглядывались, потому что Эллис вдруг выдал:
— Кажется, меня сейчас стошнит.
— Как вы познакомились? — добродушно спросил я.
И пока она рассказывала, мой бес, мой настоящий бес, который, как всегда, подслушивал с неослабным вниманием, шептал мне слова, полные сладкой отравы: «Отбей ее у этого хама. Отвези к себе. Задери юбку».
Она рассказывала обстоятельно, со всеми подробностями, а я слушал. Голоса, они вроде годичных колец у дерева. Порой по голосу можно понять все, что человеку довелось пережить. Ее голос был теплым, энергичным, но в нем слышался надлом. Она говорила, а я следил за изящными движениями ее рук и размышлял над тем, как же Эллис мог с ней пересечься. Он-то кроил свою жизнь по затасканному шаблону. Был я недавно на его поэтических чтениях, вдоволь насмотрелся. Анна. Я решил, что ей лучше всего подходит имя Анна.
— В общем, не знаю, мы просто… сблизились, — подытожила она.
Еще бы не сблизились, подумалось мне. Окончив свой рассказ, Ясмин — или Анна, как я стал ее про себя называть, — откинулась на спинку стула. Пятиминутное соло привело ее в некоторое смущение. Эллис подергал себя за мочку уха, но промолчал.
— Ладно, — сказал я, поднимая бокал. — За сближение.
Мы чокнулись.
Когда я объяснил, что заскочил сюда по дороге в «Гоупойнт», Анна заявила, что пару лет назад там работала. Меня это удивило. По ней не скажешь.
— Значит, ты знаешь Антонию?
— Конечно. Она святая.
— Святая, да. Передам ей от тебя привет.
— Так когда будет-то? — рявкнул Эллис, грубовато возвращая разговор к прежней теме.
С каменным лицом я ответил:
— Я тебе сообщу. Не сомневайся.
Затем я осушил свой бокал и поднялся, обматывая шею шелковым шарфом, дабы уберечься от ноябрьской стужи.
— Так ты сейчас туда? — спросила Анна. — Тогда нам по пути. Я работаю в той стороне.
Эллис напрягся.
— Было бы здорово, — сказал я, натягивая пальто, — но мне еще нужно кое-куда заскочить. Не хотелось бы тебя задерживать.
Не знаю почему, но мне показалось, что она разочарована. Впрочем, даже если и так, виду она не подала. Я заметил, что она не жаждет оставаться с Эллисом, и слегка его пожалел. Как же мы дуреем из-за женщин! Какими уязвимыми становимся! Я пообещал Эллису связаться с ним, если появятся новости, и снова пожал руку то ли Анне, то ли Ясмин, уж и не знаю. Она выразила надежду, что мы еще как-нибудь встретимся. Повернувшись, я заметил свое блеклое отражение в зеркале Карла Маркса. Она все еще смотрела на меня, а Эллис на нее.
Я вышел из «Музейной таверны» и зашагал по Блумсбери в сторону Фаррингдон-роуд.

Когда я последний раз наведывался в «Гоупойнт», в двери еще дребезжало битое стекло. Теперь ее наскоро залатали картонкой, которая тут же стала прекрасной мишенью для какого-то художника-граффитиста, пометившего ее чем-то вроде китайского иероглифа. На ступенях под меченой дверью сидела, словно в забытьи, женщина с седыми висками и длинной нечесаной черной как смоль гривой. На ней был затасканный свитер, в районе груди весь в дырках, прожженных сигаретным пеплом, и джинсы, похожие на половую тряпку. На ногах — разбухшие «мартенсы» вроде тех, что когда-то пришлись по вкусу утонченным британским скинхедам.
— Сигаретки не будет?
— Не курю и тебе не советую.
— Тогда подкинь на пинту пива.
Я присел рядом с ней на ступеньку. Бетонная плита выпустила в мою задницу заряд холода. Женщина подняла голову и, глядя в окантованное высотками небо, произнесла:
— «Я побывал в Адовой Печатне, где наблюдал, каким образом из поколения в поколение передаются знания».
Может быть, кому-то другому она цитирует Джона Клера, Уильяма Берроуза или Фому Аквинского. Но мне по неведомой причине исключительно Билли Блейка.
— Мне очень жаль, Антония, но пока нам ничего не светит.
Не сводя глаз с облаков, она положила руку мне колено:
— Не беда. Я знаю, что ты единственный, на кого можно положиться; и даже если ничего не вышло, ты сделал все возможное. — Затем она повернулась ко мне, посмотрела на меня прозрачно-голубыми глазами и улыбнулась. — Знаешь, как я счастлива от того, что ты для нас делаешь? Знаешь, Уильям? Мне очень важно, чтобы ты это знал.
— Сколько у тебя еще времени, пока не закроют? — спросил я.
— Не волнуйся, Уильям. Времени полно.
— Месяц?
— Чуть меньше.
«Гоупойнт» — пристанище бездомных, заблудших, отчаявшихся, потерянных, опустившихся на самое дно, но не подозревающих об этом людей. Это благо творится неофициально. Комиссия по делам благотворительных организаций не может зарегистрировать «Гоупойнт», потому что тут не ведется бухгалтерия. Помещение на тридцать семь коек забито под завязку; теперь, когда ноябрь все глубже и глубже погружается в зиму, оно будет работать с предельной, а то и запредельной нагрузкой. Безгрешная Антония Боуэн — та, что сидела на ступенях, цитировала мне Уильяма Блейка и выглядела точно так же, как любой из ее подкрылышей, — руководитель, вдохновитель, сборщик подаяний, апологет, адвокат и вахтер «Гоупойнта».
Она святая, черт подери, я клянусь!
Подопечные заходили к ней ни с чем, а выходили нередко в ее одежде. Она же носила то, что оставалось от них, а зарплату себе и своим временным помощникам выкраивала из щедрот дарителей, если таковые случались. Работа одного-двух штатных сотрудников покрывалась какими-то несусветными контрактами в рамках всевозможных социальных программ. Антония была настоящей занозой для общественных и правительственных организаций, так как устраивала возмутительные партизанские рейды на их кабинеты. Однажды, когда ей повсюду отказали в помощи, она с пятью бесприютными притащила тело умершей на улице женщины в здание Министерства здравоохранения и социального обеспечения и оставила его там — в приемной с юбилейным оловянным чайничком для пожертвований, выпущенным в честь двадцатипятилетия правления королевы.
А теперь домовладелец Антонии вознамерился расширяться и задрал арендную плату. «Гоупойнту» это оказалось не по зубам, и в конце месяца ему грозило выселение. Я пытался предпринять кое-что, чтобы выиграть для Антонии хоть немного времени, но возникла одна загвоздка, так что все оставалось под большим вопросом.
— Зайду на следующей неделе. Надеюсь, уже с хорошими новостями, — сказал я.
— Ты герой, Уильям. Побольше бы таких, как ты.
— Антония, ты ничего обо мне не знаешь! Я и гроша ломаного не стою.
— Ты один из самых добрых и надежных людей, каких я только встречала.
Антония схватила меня за руку и заглянула в глаза своими ясными очами. И тут я не выдержал. Она воистину серафим. Нужно срочно менять тему.
— Слушай, я тут встретил одну. Говорит, работала здесь. Красивая такая. Звать Ясмин.
Антония прищурилась, припоминая:
— В жизни не взяла бы никого с таким именем.
Ну надо же, — выходит, мы тоже не лишены предрассудков, подумал я. Досадный изъянчик в нашей святости. Какое облегчение!
Антония все еще пыталась вспомнить:
— Постой… Не та ли это девушка, что взялась за библиотеку? Когда ты в последний раз заглядывал в нашу библиотеку? А ну-ка, заходи.
«Библиотекой» считалась дюжина полок с подержанными книгами, преимущественно в мягких обложках. И мне совсем не хотелось туда заглядывать. Во-первых, «Гоупойнт» по очевидным причинам заражен бесами. С полудня до четырех его обитателям полагается гулять где-то еще. Смысл этой затеи — придать им целеустремленности, чтобы не гнили в койках дни напролет. И вот, пока они целеустремленно шатаются по улицам, неприкаянные бесы, деятельные как никогда, неутомимо ищут, в кого бы вселиться. Во-вторых, бесам свойственно скапливаться на пожелтевших страницах и в рваных корешках старых книг. Уж и не знаю почему.
Не то чтобы я не обсуждал бесов с Антонией. Как-то раз она, каждый божий день с чистым сердцем приходившая в это место, кишащее бесами, дала мне понять, что видеть их видела, но обсуждать не намерена.
Я просто извинился, поднялся со ступеньки и отряхнул брюки на заднице.
— Антония, на тебя опять напал конъюнктивит. Сходи покажись врачу.
— Пустяки.
Я открыл было рот, чтоб возразить, но тут черти принесли какую-то щербатую молодуху. На ней была грязная дутая куртка — по виду точь-в-точь рулон теплоизолятора, каким обматывают водонагреватели.
— Есть уже четыре часа? Уже четыре? Четыре? — спросила щербатая девушка с тем особым вибрирующим акцентом вроде манчестерского, который появляется, когда у вас ребра ходят ходуном от ломки.
Глаза у нее почти выскакивали из орбит, а в расширенных зрачках читались каллиграфические спирали слов: «внутривенный бес».
— Нет, — сказала ей Антония. — Где-то полтретьего.
Девушка перевела умоляющий взгляд на меня. Я малость струхнул и в то же время посочувствовал ей.
— Еще точно нету четырех?
Ради нее я посмотрел на часы:
— И близко нет.
Она резко повернулась к нам спиной, явно без понятия, что делать дальше. Понурила голову, глубоко засунула руки в свою изоляционную обшивку.
— Ну, я пойду, — сказал я. — Просто заскочил рассказать, как дела.
— И я очень ценю это, Уильям. Правда ценю.
Ее блаженная улыбка подтверждала — она действительно так думает. Антония, знаете ли, словами не бросается.
Не успел я отойти, как заблудшая «манчестерская» девушка вновь завела свою шарманку:
— Эй! Эй! Ну когда же, на хрен, станет четыре, а? А?

ГЛАВА 2

Когда я вернулся домой тем вечером, звонил телефон. Отвечать я не спешил. Бывало, я и вовсе не утруждал себя этим — обычно кому-то просто охота потрепать языком о том или этом, и только. Я повесил ключи, стянул пальто, подошел к винной стойке и выбрал «Божоле мулинаван» урожая 1999 года. Потом все же снял трубку, удерживая ее подбородком, пока откупоривал бутылку и наполнял здоровенный бокал пунцовой службой спасения.
Звонила Фэй.
— Как поживаешь?
— Нормально, Фэй. А ты?
Ого, Фэй стала интересоваться моим житьем-бытьем — это что-то новенькое. Пусть даже простая формальность, все равно прогресс налицо. Обычно она сразу берет быка за рога. Впрочем, ограничившись этим жалким подобием заботы, она понеслась как пришпоренная:
— Поговорила я с детьми. В общем, Клэр тебя навестит, а Робби и слышать о тебе не желает.
Я пригубил еще райской росы. Ливнем в безводной пустыне она окропила язык, ангелом в красном облачении устремилась к нёбу. Уверен, что старые мастера, когда писали свои библейские полотна, смотрели на моделей сквозь бокал вина. Поди сюда, любовь моя, давай-ка украсим твою наготу соком виноградных лоз.
— Тоже неплохо.
— Может, он еще и передумает, — сказала Фэй. — Я стараюсь не вмешиваться, но не позволю ему совсем уж тебя игнорировать.
В трубке причмокнуло. Такое ощущение, будто Фэй, болтая по телефону, вечно что-то жует. Или слизывает с пальцев — скажем, мороженое, мед или шоколадный сироп.
— Я ценю это, Фэй. — Повисла неловкая пауза, так что я спросил: — Как там ваша знаменитость? Вкусно вас кормит? — Я знал, что стоит мне заговорить о Люсьене, и беседа, считай, закончилась.
— Занят своей новой программой. Какие-то нелады с контрактом.
— Обычное дело.
Кстати, примите к сведению: бес контрактов — из сонма воинственных духов.
Три года назад Фэй ушла от меня к знаменитому шеф-повару. Его показывают по телику. Прекрасный кондитер. Любитель подслащивать сдобу сахарной пудрой. Я-то уж точно не стану заморачиваться с выпечкой. В общем, он бросил свою жену с двумя детьми ради моей жены с тремя. Я бы предложил прямой обмен, но, боже мой, видели бы вы эту грымзу — его бывшую! Сара — моя старшая дочь — учится в Уорвикском университете. Она всегда была на моей стороне. Теперь, значит, двое из трех, совсем недурно.
Фэй перешла к делу:
— Короче, Робби спрашивает: с теннисом и фехтованием будет то же самое, что и со школой?
— А как это он спрашивает, если он со мной не разговаривает?
Нет, ну в самом деле! Вот ведь паршивец!
Кажется, она переложила трубку в другую руку, чтобы обсосать освободившиеся пальцы.
— Ясно же, что он попросил меня спросить у тебя.
— Ясно же, что он должен спросить у меня сам. И ясно же, что ты объяснишь ему, почему это так важно.
— Это и есть твой ответ?
— Ну да, ясно же.
Фэй вздохнула. Что-что, а вздыхать она умеет! Все разочарования, накопившиеся за годы совместной жизни, она способна вложить в один-единственный вздох.
— Ладно. Я ему передам.
— Спасибо, что позвонила, Фэй.
Я положил трубку и поднял бокал. Да, все еще больно. Все еще обидно. Я врачую гноящиеся раны красным вином.
Знаю, о чем вы сейчас подумали. И поскольку я сомневаюсь, что вы специалист по идентификации или таксономии подобных существ, на всякий случай ответственно заявляю: алкоголь отнюдь не бес. Всего лишь одно из ряда летучих гидроксильных соединений, полученных из углеводородов путем дистилляции. Это сложный технологический процесс, включающий в себя сбраживание сахаров. Тот факт, что алкоголь вызывает сильную зависимость и толкает людей на экстремальные и деструктивные поступки, еще не делает его бесом. Когда люди произносят «он одержим демоном пьянства», они сами не знают, о чем говорят.
Я и сам слегка пристрастился к ферментированному винограду, из-за чего, случалось, вел себя опрометчиво. Но когда говорят: «Вина напиться — бесу предаться» — это полная чушь. Согласен, если злой дух уже вселился и обнаружил в хозяине слабое место, он может поощрять вредную привычку. Но это нечисть другого замеса.
Спрашиваете, почему мой пятнадцатилетний сын больше не желает со мной общаться? Да потому, что я решил больше не платить баснословные суммы, пропихивающие Робби сквозь высокие врата привилегированного Гластонхолла. Мне не нравится, в кого он превращается за многостворчатыми окнами этого дорогостоящего заведения. Не по душе мне клеймо избранного, тисненное у него на лбу. А пуще всего меня возмутило, как сын обошелся с официантом, когда мы обедали в итальянском бистро на Дин-стрит.
Не знаю, где Робби набрался презрения к тем, кого принято называть рабочим классом: то ли среди мрачных коридоров и подстриженных газонов Гластонхолла, то ли знаменитый телеповар Люсьен преподнес с пылу с жару. Но мне стало горько и стыдно. И разумеется, я корил себя за то, что не был с сыном в период его возмужания, не мог направить его. Не так уж трудно относиться к любому встречному перво-наперво уважительно, а потом по возможности дружелюбно. Ко всем прочим добродетелям следует как минимум стремиться, но эти две — обязательный набор. А мой сын за то время, что я был отлучен от воспитания, превратился в заносчивого мерзавца, который ни за что ни про что оскорбил официанта. Само собой, я, рассердившись, просветил Робби насчет того, что писал Джордж Оруэлл об отношении к людям, подносящим нам еду. При этом я удостоверился, что разгон, который я устроил сынуле, дошел до ушей официанта раньше, чем он приправил наш салат.
А еще я решил, что, прежде чем Робби вслед за Сарой поступит в университет, ему не помешает тысячедневная доза местной общеобразовательной школы, — глядишь, там и правда научат чему-то путному. Та же участь постигла и младшую дочь, Клэр. Впрочем, она уже оканчивала шестой класс и ничего не имела против перевода из выпендрежной школы Святой Анны. Наоборот, не уставала повторять, что ее новая школа — «выше крыши». Но для Робби его школа не «выше крыши». Скорее всего, он сказал бы, что она «ниже плинтуса»: шутка ли, изучать информационные технологии в одной обойме с детьми водопроводчиков, продавцов да клерков вроде меня. А то и вовсе никому не известных поваров! В общем, мы поссорились.
Вообще-то, за него мог бы побашлять и шеф-кондитер Люсьен. А что? Если уж Робби решил жить с ним, а не со мной, значит Люсьен у него котируется выше отца. Однако моя шпионская сеть донесла, что знаменитому повару, несмотря на все его телешоу, тусовки со звездами да книги с рецептами, грозят кое-какие финансовые трудности. Фэй я ничего об этом не сказал — пускай выясняет самостоятельно, а не то возненавидит меня еще больше.
Примечание: снобизм (Робби, Люсьена и прочих). С бесами не связан. Всего лишь гадкая человеческая черта, раздутая и усиленная британской классовой системой — порочной, садистской и по-прежнему цветущей пышным цветом в двадцать первом столетии. Если Робби желает и впредь поигрывать в теннис со своими самодовольными дружками из частных школ, ему придется научиться смирению и чертовски поднапрячься, чтобы выпросить у меня деньжат.
Меня между тем дожидалось несколько писем. Я надорвал один из конвертов, и мое сердце ёкнуло — там были новости касательно старой доброй Джейн Остин и кое-чего еще. К тому времени, как я, внимательно ознакомившись с этим письмом, вскрыл остальные, я уже выливал в бокал остатки божоле. Что даже для меня своеобразный рекорд.

ГЛАВА 3

Я занимаюсь редкими книгами и рукописями. Не профессионально, а так, на досуге. «Подержанные и антикварные книги» — вот что значится на моей визитной карточке. И я делаю это не ради наживы (о чем карточка, впрочем, умалчивает).
Нет-нет, не ради наживы. Теперь уже нет. А сперва, в начале восьмидесятых, когда я был еще студентом, основной интерес, конечно, был в том, чтоб подзаработать. То были времена, когда мадам Тэтчер держала нос по ветру, а ее заповеди были четкими и ясными: тесните народ мой, и угнетайте бедных, и потирайте руки от радости. И мы потирали. Еще как потирали!
Но в результате трения повалил дым, а из дыма явился джинн. Старая история о лампе — всего лишь экстернализация, для простых умов. Чтобы фокус получился, достаточно и потирания рук. Алчности. Корыстолюбия. Вот откуда берутся бесы, празднующие наживу.
Мне повезло: я заразился, но распознал угрозу. А многие из моих современников оказались не так удачливы. И продолжали гнаться за суперприбылями или за славой.
Все началось с того, что мне в руки попал книжный футляр со сборником ирландских рассказов «Сказитель», авторами которого были не кто-нибудь, а Йейтс, Шоу, Синг и лорд Дансейни. Я учился в педагогическом колледже в Дерби, хотел переспать с девушкой по имени Николя и, ухаживая за ней, оказался втянутым в дурацкую кампанию по сбору и распродаже всякого барахла в фонд помощи бездомным. Меня направили в большой дом на Лондон-роуд, где я набил несколько картонных коробок пыльными книгами какой-то долговязой старушенции, от которой разило кошачьей мочой. А пока я горбатился, таская их к микроавтобусу студенческого сообщества, старуха непрерывно компостировала мне мозги.
Помнится, я чувствовал себя дурак дураком: я ведь надеялся провести субботнее утро с Николя, а в эту историю ввязался, чтобы иметь хоть какое-то преимущество перед многочисленными соперниками. И вот пожалуйста: мои ноздри забиты пылью, в которой кишмя кишат домашние клещи, а я отнекиваюсь от приглашений почаевничать со зловонной кошатницей.
Что ж еще было в тех коробках? Бог весть. Но тогда я всю ночь пролежал без сна, размышляя. Помню, как рылся в прегадком ворохе покрытых плесенью книжонок, — вся эта кипа едва ли обогатила бы наших бездомных хотя бы на несколько пенсов. Но поскольку к тому времени я уже считал себя поклонником Йейтса, экземпляр «Сказителя» в аккуратном футляре мне сразу же приглянулся.
Несколько месяцев он простоял на книжной полке в моей комнатушке на Аттоксетер-Нью-роуд, покуда как-то ночью ко мне не заявился, чтобы перекантоваться до рассвета, брат моего однокурсника, обкуренный книголюб-наркодилер. Утром он очухался, встал с полу, прошелся желтым от никотина пальцем по корешкам моих книг — и вытащил «Сказителя». Томик, по его мнению, стоил «пару шиллингов», и он готов был обменять его на четверть унции отличной тайской травки. Я счел предложение заманчивым, но почему-то не согласился, решив проверить ценность сборника самостоятельно.
Книга принесла мне двести фунтов — серьезные деньги по тем временам, особенно для студента. Сейчас я, наверное, выручил бы в десять раз больше. Короче, суть в том, что я нащупал жилу. Если на подобную вещь можно наткнуться вот так запросто, значит где-то есть еще, и немало, заключил я. И разумеется, оказался прав.
Вернемся-ка теперь лет на тридцать вперед — к письму, которое я получил. Оно позволяло надеяться на то, что операция «Джейн Остин» завершится вовремя, а мне удастся отсрочить закрытие «Гоупойнта». Да, я больше не извлекаю личной выгоды из набегов на владения букинистов. Что бы ни случилось, вся маржа — зачастую внушительная — идет на всякие хорошие дела. Меня это устраивает. Вот и теперь барыш достанется «Гоупойнту». Естественно, мне и самому хотелось бы наслаждаться плодами своих трудов. Но тогда я больше не смогу водить за нос беса.
В охоте за книгами (так же как и в торговле оружием, живописью или наркотиками) заполучить предмет продажи — всего лишь полдела. Не менее, а то и более важная задача — распознать, обработать и облапошить покупателя. Объект, если угодно. В данном случае — заядлого коллекционера. Зацикленного, одержимого, вожделеющего заказчика, которому жизнь не мила, пока он не приберет к рукам еще одну крупинку для песочных часов ее величества вечности.
Такие клиенты отнюдь не жертвы заурядных психологических хворей. Тут нет ничего общего с алкоголизмом, снобизмом и прочими социальными недугами. Легкая добыча для бесов. Например, на того типа, о котором пойдет речь, наложил лапу один из самых кровожадных демонов.
Не успел я переступить порог милейшего, очаровательного магазина игрушек в Илинге — даже дверной колокольчик еще не умолк, — как Отто накинулся на меня с вопросом:
— Принес?
Он даже отвернулся от покупательницы, которая как раз протягивала ему деньги. И заметьте: ничего похожего на «как дела?», «как жизнь молодая?», «заходи, рад тебя видеть» и прочие любезности обычно дружелюбного Отто. Этот омерзительный перескок сразу к делу — верный признак того, что внутри поселилась кожистая тварь.
Отто Дикинсон подцепил беса где-то на юге Ирака, близ границы с Кувейтом, в 1991 году, во время войны в Персидском заливе, в разгар операции «Буря в пустыне». Строго говоря, правильнее называть такого беса джинном; он вселился, когда десантник Отто, сняв каску, отдыхал в тени дерева вместе с тремя другими бойцами из своего батальона. Отто слишком устал. День был знойный, и он, прикрыв глаза, задремал — возможно, лишь на секунду. А может, вовсе не дремал, а лишь брел по мглистой нейтральной полосе между сном и явью, однако уж арабский бес не упустил случая — мигом соскользнул с дерева, легонько, словно песчинка на ветру, пронесся в воздухе, приземлился на волосок, а затем, отыскав проход, шмыгнул в пещерку Оттова загорелого уха.
Очнувшись от мгновенного сна, Отто услыхал, как Уэйн Бриджес, его товарищ по оружию, читает вслух с какой-то бумажки:

Не было и тростинки, не сотворено было дерево,
Кирпич не клался, кирпич не формовался,
Не возводился дом, не сооружался город.
Все земли покрывало море.
Затем был сотворен Эриду — священный город,
А с Эриду и первая тень, а с первой тенью
Ее потомство — яйцо самого первого беса.

— Это еще что? — сонно спросил Отто.
Ответа он не дождался, потому что в горло Уэйна Бриджеса попала пуля, выпущенная из автомата Калашникова. Стреляли из развалин дома, расположенного, как считалось, на зачищенной от вражеских снайперов территории. Отто, который заметил в развалинах вспышку выстрела, вскочил на ноги и побежал, на ходу вызывая артподдержку.
Примерно через двадцать минут после того, как на одинокого снайпера обрушился артиллерийский залп массой в несколько тонн, Отто вернулся, чтобы осмотреть тело товарища. Меж пальцев Уэйна Бриджеса все еще торчал листок, который он читал перед смертью. Это, как оказалось, был старый карманный путеводитель по местам археологических раскопок Шумера, Аккада, Вавилона и Ассирии. Отто перелистал страницы и собрался было сунуть книжку в карман мертвому товарищу, но тут бес шепнул ему на ушко: «Нет. Оставь себе».
Отто сам мне об этом рассказывал. Кроме той части, что про беса. Он не знал — и сейчас не знает, — что с ним тогда случилось. Я никогда не пытался просветить ни его, ни кого-либо еще. Такими разговорами дела не поправишь, только хуже будет. Но даже если демон спросонья не шипит и не хлопает крыльями, его внезапное пробуждение не укроется от наметанного глаза.
— Ну так что?
— Отто, будь другом, обслужи человека. Я не тороплюсь.
Отто повернулся к клиентке — сногсшибательной мамаше с внешностью фотомодели. На ее груди, в какой-то хитроумной конструкции из веревок и ремней, висел младенец; на загорелых ножках блестели золотые туфли на шпильках, а прическа наводила на мысль об опере. Отто воззрился на нее так, словно она только что сгустилась из воздуха. Его явно раздражало ее присутствие. Затем он взял себя в руки, заверил даму, что краска, нанесенная на резную фигурку акробата, не содержит свинца, и поспешил продать ей игрушку.
Я дождался, когда колокольчик на двери даст сигнал к началу, и заговорил. Впрочем, в отличие от Отто, я не мог обойтись без предисловий:
— Как твои игрушечные дела?
— С переменным успехом. Сложно тягаться с гигантами.
Отто — один из немногих счастливчиков. Притом что британское правительство отказывается признавать медицинские последствия войны в Персидском заливе, тридцатидвухлетний Отто вернулся из Ирака с диагнозом «дегенеративный артрит», к которому прилагались мигрени, астма, целый ряд кожных болячек и синдром «жгучей спермы». Но, как я уже сказал, Отто стал одним из немногих, кому повезло: он получил военную пенсию и все средства вложил в магазин игрушек. С тех пор прошло лет пятнадцать, но магазин все еще походил на одиночный окоп, а Отто, казалось, по-прежнему сражался с воспоминаниями о войне.
Мне нравился Отто, и я предпочел бы не драть с него три шкуры (особенно теперь, когда рифмоплет Эллис перекрыл его цену), так что надеялся отбить у него охоту продолжать торг. Как бы он ни любил прибедняться и причитать, я знал, что дела у него идут отлично, а таких пригожих магазинчиков уже почти дюжина. Отто подметил, что в девяностые у толстосумов начался бум деторождения. Как принято считать, себялюбие восьмидесятых уступило дорогу заботливости девяностых. Но затем, осознав весь ужас материнства, все эти стильно причесанные дамочки в панике ринулись обратно на работу, неистово уворачиваясь от щелкающих бармаглотских челюстей своих ненасытных детишек. Это, в свой черед, привело к тому, что их захлестнуло потоками вины, куда более обильными, чем струйки материнского молока. А уж вина везде, где могла, собирала щедрую дань прелестными игрушками.
Отто догадался, что незачем занимать полки дешевыми импортными погремушками из пластика, которые действительно нравятся детям. Наоборот, нужно продавать дорогие, изысканные вещицы ручной работы — они по вкусу самим родителям, которые станут живописно расставлять их вокруг колыбельки. Таким образом Отто открыл золотую жилу.
А заодно возможность кормить своего беса-коллекционера.
Отто готов выложить больше девяноста тысяч фунтов стерлингов — и это еще не высшая цена — за первое издание «Гордости и предубеждения». Лично я терпеть не могу Джейн Остин. В каждой строчке мне чудятся визгливые интонации уязвленного поросенка. Вот Эмили Бронте я бы затащил к себе домой и расцеловал в губы. Но только не Остин, это уж дудки. Сомневаюсь, что и Отто большой ее поклонник. Так оно обычно и бывает: начинаешь собирать то, что приглянулось лично тебе, а заканчиваешь скупкой всего, что коллекционируют остальные.
У Отто нет ни жены, ни детей; он не курит, не пьет и не балуется наркотиками. Куда же ему еще деньги девать? Спрос на все, что связано с Остин, заметно вырос после вала голливудских костюмированных драм, так что я тут как тут: предлагаю один из первых экземпляров «Гордости и предубеждения», выпущенных Эджертоном в 1813 году.
— Сказали, будет на следующей неделе.
— То же самое ты говорил и неделю назад.
Отто печально уставился на меня. Видели бы вы его глаза — ну точно яйца пашот.
Я пожал плечами:
— Источник надежен. Однако должен тебя предупредить — появился третий претендент.
— Неужели? И ты, конечно, не скажешь, кто это.
— Еще чего!
Я и так уже сдал ему Эллиса («Но только строго конфиденциально, Отто, — ты ведь понимаешь, что это должно остаться между нами?») — исключительно чтобы завоевать его доверие. Разумеется, нет никакого третьего покупателя, но, раз я назвал второго, почему бы ему не поверить и в третьего?
Отто засунул большие пальцы под резинку штанов и чуток подтянул их.
— Ну и ладно. Все равно не стану больше накидывать.
Никто не стал бы. Разве что очень хочется. Я притворился, что меня интересуют потешные очки с глазами на пружинках. Напялил одни на себя:
— Классная штука! Вообще, классные у тебя тут вещички! Возьму-ка такие племяннику. Этот, новый, дает девяносто одну.
— Прости, но я отпадаю.
Я снял потешные очки и вручил их ему вместе с десятифунтовой купюрой. Он выхватил и то и другое (при этом руки у него страшно тряслись — наверное, из-за отравляющих веществ или обедненного урана) и вбил в кассовый аппарат какие-то цифры.
— Не бери в голову, Отто. Держать тебя в курсе, когда появляется что-то новенькое?
Он засунул потешные очки в пакет с логотипом магазина, отдал мне и совсем уже собрался что-то сказать, как вдруг звякнул колокольчик. Мы оба повернулись к двери.
На пороге маячил какой-то субъект, здорово смахивающий на Старого Морехода. Лицо красное, словно от перенапряжения; седые прилизанные волосы налипли на щеки и седую же бороду. Зубы желтые от никотина. Одет в армейскую шинель и крепкие горные ботинки, один из которых зашнурован бечевкой. Он прошаркал вглубь магазина, причем меня, похоже, не заметил.
— Шеймас! — воскликнул Отто. — Как дела, дружище?
— Просто зашел поздороваться. — Голос у Шеймаса был надтреснутым, точно краска на полотнах старых мастеров. — Что, нельзя?
— Ну сколько тебе говорить, что можно! Еще как можно! Уильям, это Шеймас, мой товарищ по «Буре в пустыне». Шеймас, чайку выпьешь?
— Про «Бурю в пустыне» — молчок, — сказал Шеймас.
Он зыркнул на меня из-под кустистых бровей, напоминавших мочалку из стальной проволоки.
Отто лихо козырнул:
— Так точно! Про «Бурю в пустыне» — молчок.
Господи, подумал я, если он воевал в Персидском заливе, ему должно быть лет сорок, максимум пятьдесят — а выглядит он так, будто сто лет тому назад пошел ко дну и теперь явился в виде призрака.
— Раз молчок, то и рот на крючок, — сказал я Шеймасу и подмигнул.
Уж не знаю, это ли его так задело, но он дернулся, весь напрягся и жутко переменился в лице. После чего красноречиво повернулся ко мне спиной.
— Так что, Шеймас, чайник ставить?
— Нет. Я на минутку. Поздороваться зашел.
Он огляделся, будто силился что-то вспомнить. Затем метнул в меня очередной настороженный взгляд.
— Тут тебе письмецо пришло, — сказал Отто, открывая кассовый аппарат.
Я заметил, как он достал и украдкой запихнул в конверт несколько крупных купюр. Потом вышел из-за кассы и передал конверт Шеймасу, принявшему его без лишних слов. Вот вам и Отто: щадит чувства какого-то бродяги, которому неловко получать подаяние при свидетеле.
Шеймас сложил конверт пополам, сунул его в карман шинели. И замер, уставившись в пол, как будто в замешательстве.
— Точно не будешь чаю, а, Шеймас?
— Ах вот оно что! — Шеймас внезапно пришел в движение. — Так-так! Я как-нибудь зайду и расскажу тебе, что к чему!
— Блин, ты о чем? — спросил Отто.
Шеймас энергично замахал руками, словно в отчаянной попытке разогнать воздушный десант:
— Нет-нет! Нет! Расскажу тебе, когда выведу всех на чистую воду. Тайна! Но ты будешь первым, кто узнает, будь уверен! А сейчас мне пора. У меня ва-ажная встре-еча. — Эти два слова он протянул, подражая манерному выговору аристократов. Потом расхохотался и наконец, все еще хихикая, зашаркал к выходу.
— Вот же горемыка, — в сердцах буркнул Отто, едва тот скрылся с глаз. — Больнее меня. Ни шиша за душой. Форменное безобразие, мать их растак. — Отто отвернулся, но я заметил, как он большим пальцем утирает слезу. Затем он снова посмотрел на меня. — Ты ее хоть видел? Книгу-то? Собственными глазами?
— Еще нет, Отто. Знаю только с чужих слов. А именно: три тома из коллекции некоего викторианского библиофила. Имеются шмуцтитулы. Местами «лисьи пятна» и отмарывание. В зеленом полусафьяновом переплете, современном изданию. Сторонки под мрамор. Корешки с золотым тиснением. Обрезы с красным напылением. Есть потертости на корешках и по краям обложки; начался износ отстава. Футляр новый, естественно. Все как ты хотел. Говорят, исключительный экземпляр.
«Не будь он поддельным, сам бы взял», — едва не ляпнул я.
— Ничего себе! — вырвалось у Отто. — Ладно, черт побери, девяносто одна пятьсот.

ГЛАВА 4

Разумеется, это была подделка. И впору бы ей быть уже готовой, если б не мелкая техническая сложность с носом моего печатника: тот, видите ли, переборщил, набивая его наркотой. И теперь метался по мастерской, преследуемый (я не мог не рассмеяться, когда услышал) бесами. Не настоящими, конечно, а воображаемыми, всего лишь наркотическим бредом, — но бывает и так, что иллюзорные бесы пугают не хуже реальных.
В результате этого буйства на одну из книг опрокинулась бутылка скипидара. Причем не на фальшивку, а на один из подлинных томов первого издания, которое мы раздобыли (под предлогом возможной покупки), чтобы иметь образец. Не знаю уж, что эти фантомные демоны сотворили с головой моего штукаря, а вот кожаная обложка и впрямь серьезно пострадала от растворителя. И выбор у нас оставался небогатый. Или заплатить владельцу семьдесят восемь тысяч, которые он просил; или снять поврежденную обложку, искусственно состарить ее, чтобы замаскировать дефект, а затем вернуть обратно; или, наконец, изготовить сразу две копии, а злосчастный оригинал выставить на продажу через пару-тройку лет.
Мы выбрали последнее, хотя это сдвигало все сроки; отсюда и мой тур по маршруту Эллис-Антония-Отто. Владелец оригинала знал меня как букиниста, так что его-то я мог без особых хлопот «кормить завтраками», но вот с продажей затягивать не хотелось: вдруг покупатели перегорят или, чего доброго, обнаружат, что на рынке имеется «еще один экземпляр». Спросите любого торговца, и он подтвердит вам: умение продавать — это умение закрывать сделку.
Фальсификация редких книг в корне отличается от фальсификации произведений искусства. Никто ведь точно не знает, каков был первый тираж «Гордости и предубеждения». Допустим, полторы тысячи экземпляров. Куда они все подевались? Книголюбы — известные скопидомы. Предположим даже, что три четверти тиража ушло на разжигание каминов и набивку викторианских кукол, — в любом случае никто не удивится, если на аукционе всплывет еще пара экземпляров, обнаруженных среди мусора на каком-нибудь заброшенном чердаке. Тогда как каждое полотно Тёрнера или Констебла — единственное в своем роде.
Естественно, если книга стоит меньше определенной суммы, подделывать ее нет резона. Этот экземпляр «Гордости и предубеждения» — трехтомник, как и большинство изданий той эпохи. Одни только материалы, нужные для репродукции, состаривания бумаги и переплета, обойдутся в несколько тысяч фунтов стерлингов, и это не говоря о доступе к оборудованию для «музейной» печати. К тому же разных знаний и умений тут требуется уйма, а привлекать к делу много народу — слишком рискованно. Так что приходится искать какого-то гения-универсала, мастера на все руки.
— Какой же я осел, Уильям! Мне так жаль!
Иэн Гримвуд — замечательный художник, скульптор и печатник, и он отнюдь не осел. К сожалению, никто, по крайней мере из состоятельных людей, не разделяет его художественного видения.
— Всякое бывает, — сказал я, расчищая место, чтобы присесть, в его захламленной студии в Фаррингдоне.
Он сидел, потирая бритую башку испещренной шрамами ручищей. Уверен, Иэн не из тех мужчин, которые подкрашивают веки карандашом или тенями, но выглядит он именно так (причем голый череп почему-то лишь усиливает это впечатление).
Его серые глаза блестели, как обледеневший асфальт.
— Лучше бы ты ничего не говорил мне о тех парнях и девчатах.
Он имел в виду «Гоупойнт». Бездомных. Когда я рассказал, на что пойдет моя доля барыша, он вызвался работать чуть ли не даром. Я пытался уломать его — мол, цена, на которой мы сговорились, меня вполне устраивает, — но он и слушать ничего не захотел. Сказал, что и сам когда-то бомжевал. Охотно верю. Он настоящий герой рабочего класса, каковым всегда лишь прикидывался Эллис. В отличие от Эллиса, Иэн переносит свои невзгоды так же терпеливо, как опытный боксер — удары на ринге, а ветеран политических битв — очередную «экономику надежды».
— В том-то и беда с такими затеями, Штын, — сказал я, поднимая руки в воздух. На пальцы налипло что-то вроде краски или пигмента. — Делают из тебя какого-то чертова праведника. Ужас!
Он швырнул мне промасленную ветошь:
— Надеюсь, о моих благодеяниях ты трепать языком не станешь. Мне, знаешь ли, репутация еще дорога.
— Ты ведь не взялся снова за кокс, Штын, а?
— Да ты что! Вовсе это был не кокс, а кристаллический мет. Минутная слабость. Мелкая оплошность. Больше не повторится, Ваша честь. Я серьезно.
— Точно?
— Точно. Моя душа бредет в ночных потемках, Уильям. — Он посмотрел в большие окна своей студии. До переоборудования это здание, построенное в готическом стиле, служило пакгаузом. За мутными стеклами простирались крыши и дымоходы Клеркенвелла. — Люси опять меня бросила.
Опять разбитое сердце! Он любил женщину, которая бросала его примерно раз в три года. Похоже, ей было не по силам жить с гением. В прошлый раз она ушла от него к товарному брокеру. А в позапрошлый — к торговцу вином. А кто был до того, я уж и не помню, но принцип ясен — метания между богемной, хаотичной жизнью талантливого человека и предельным консерватизмом. Через шесть месяцев, тоскливо проведенных в мехах и жемчугах, ей вновь открывались все добродетели Штына и она возвращалась к нему, чтобы, подобно любимой, но заезженной пластинке с психоделическим роком шестидесятых, прокрутиться еще раз.
Мы со Штыном состояли в одном неофициальном клубе — сообществе брошенных мужчин. Мы называли его «Сумрачным клубом» — уж и не помню, откуда взялось это название, вроде бы как-то связано с У. Б. Йейтсом. Был и третий участник — Даймонд Джез, которому дал отставку любовник. Впервые мы встретились три года назад при довольно странных, не сказать чтобы благоприятных обстоятельствах.
Фэй заявила, что она от меня уходит, шестого июля. Эта дата врезалась мне в память, потому что я вернулся с работы раньше времени (да-да, все эти книжные дела — мое хобби, а не основной род занятий), после того как повздорил с одним правительственным чиновником, младшим министром. К счастью для всех нас, я вернулся не слишком рано, успев лишь заметить, как некий смутно знакомый субъект покидает мой дом на Финчли-роуд и залезает в блестящий голубой «БМВ» с откидным верхом. Ну да, знакомый, еще бы не знакомый — его же по телику показывали!
Нападки, домыслы, встречные обвинения, слезы… Все по полной программе.
— Это ничего не меняет, — старательно уверял я Фэй. — Я был к тебе недостаточно внимателен, вот и все. Это ничего не меняет.
Но в том-то и дело, что все уже изменилось. Даже попытки взять всю вину на себя, очевидно, были не в мою пользу. И когда я осознал, что чинить попросту нечего, земля ушла у меня из-под ног.
В таком состоянии встречаться с детьми было бы невыносимо, так что я выскочил из дому и побрел куда кривая выведет. Очнулся в Кентиш-тауне. Забрел в «Ананас» — тихую и спокойную в этот час забегаловку. Сел у барной стойки, заказал бокал вина. Прикончил его так быстро, что и сам не заметил. Потребовал добавки.
— От одного бокала проку мало, — прохрипел какой-то тип, сидевший через два стула от меня.
Я и ухом не повел. В этом заведении какая только публика не ошивалась (именно здесь я позднее познакомился с Эллисом), а уж этот бритоголовый татуированный мордоворот, сгорбившийся в облаке сизого табачного дыма, смахивал на джинна самой жуткой породы.
Он предпринял еще одну попытку:
— Ты выглядишь так, как я себя чувствую.
Он прятал зажженный конец сигареты в кулак, словно школьник, который украдкой дымит за гаражом. Фаланги его пальцев были разукрашены старомодной татуировкой. На одной руке читалось слово «Love»; нетрудно было догадаться, что на другой — «Hate».
Он пялился на меня из-за дымовой завесы. Я был далек от мысли, что мне предложат загадать три желания, однако уловил в его взгляде сочувствие. Сам не знаю почему, но я выпалил:
— Жена ушла к другому.
Он выпрямился и помахал рукой, рассеивая облако табачного дыма, чтобы разглядеть меня получше.
— Ну дела! — воскликнул он. — Ну дела!
Странная реплика, подумал я. Такое каждый день случается со множеством мужчин. Я отхлебнул вина.
— Та же история! — сказал он. — Давно?
— Около часа назад.
— Опупеть! — Он хохотнул. — Ну надо же!
Он отвернулся, окинул взором бар и запыхтел сигаретой, все еще покачивая головой.
Особой охоты поддерживать разговор не было, но я счел, что обязан спросить:
— А у тебя когда?
Он снова развернулся ко мне. Теперь, когда он смотрел на меня неотрывно, глаза его казались печальными. Под нижними веками свисали огромные мешки, с мошну скареды каждый.
— Так я ж о том и толкую. Около часа назад.
Честно говоря, сперва я заподозрил, что он ломает комедию. Потом решил, что вряд ли. Мы поболтали немного, не углубляясь в детали, и пришли к выводу, что наши супруги (супружницы?) бросили нас едва ли не минута в минуту.
Он протянул кожистую руку:
— Иэн. Хотя все кличут меня Штын, потому что от меня штынит всякими химикатами. Я художник.
К своему стыду, я поначалу решил, что он из тех, кто размалевывает всякими там цветочками стены ваших прихожих и лестничных площадок. Лишь много позже я понял, как ошибался. Поскольку изливать друг другу душу мы явно не собирались, он, в свою очередь, спросил, чем зарабатываю на жизнь я.
— Руковожу молодежной организацией. Ну, чем-то вроде.
— И что это за контора?
— Она называется НАЗПМ. Национальная ассоциация защиты прав молодежи.
— И что это за контора?
— Зонтичная структура. Я представляю ряд организаций в правительстве и официальных органах ну и все такое.
— А точнее?
— Мы лоббируем изменения, выражаем протесты, входим в состав финансовых комитетов. Понимаешь?
— Не-а, не врубаюсь.
Внезапно я понял, что с работой у меня та же беда, что и с браком.
— М-да, никто не врубается. Вот почему я опасаюсь новых знакомств: одни попытки объяснить, чем же я занимаюсь, уже изводят.
Штын погрозил барменше — веснушчатой рыжухе с глазами-пуговками — желтым от никотина пальцем:
— Сколько я тебе говорил, что нельзя оставлять человека с пустым бокалом?
— Я тут сёдня первый день, — сказала барменша, наливая мне вина в чистый бокал. Австралийка, как и весь персонал нынешних лондонских забегаловок. Без вариантов. — Так что ты обломался.
— Да уж. Зато тебе обломилось, — сказал Штын. — Налей-ка и себе.
Пока мы болтали, старательно обходя щекотливую тему своих матримониальных катастроф, я обратил внимание еще на одного посетителя, сидевшего у барной стойки; он вбивал в мобильник сообщение и, как мне показалось, прислушивался к нашему разговору. Это был необычайно миловидный азиат — под стать тем молодчикам, чьи холеные тела можно увидеть в унылых глянцевых журналах, где на целый разворот рекламы приходится одна крошечная статейка. Он стучал по клавиатуре все более сердито.
Тем временем Штын подсел ко мне поближе.
— Так в чем же премудрость? — серьезно спросил он. — Как быть?
— Ты насчет женщин? Шутишь, что ли? Откуда ж мне знать.
— С парнями попробуйте, — встрял азиат, не отрывая глаз от экрана.
Мы синхронно повернулись к нему.
— Что ж, — холодно сказал Штын, — тоже выход.
— Правда, меня только что бросили. — Он приподнял телефон. — Эсэмэской, представляете? Какое пренебрежение!
Штын выхватил у него аппарат и прочитал текст.
— Ну надо же! — Он снова погрозил австралийской барменше своим позолоченным пальцем. — Налей и этому. Похоже, у нас тут образовался клуб.
— Блеск. А я могу вступить? — спросила она.
— Черта с два. Зато можешь угоститься еще.
Так возник «Сумрачный клуб». Странное дело, но, как только к беседе присоединился Даймонд Джез, каждый из нас вдруг с облегчением почувствовал, что он вовсе не пуп земли. Словно опьянев от духа товарищества, мы принялись выставлять напоказ свои раны. Когда-то я видел подобное в больнице, где лежал с аппендицитом. Мужчины в палате, позабыв о конкурентной борьбе, сделались по-матерински ласковыми и отзывчивыми; каждый сердечно желал остальным поскорее выздороветь. Вот так и мы. Я, сам себе удивляясь, со всеми подробностями рассказывал о Фэй и о том, как много она для меня значит. Штын заплетающимся языком пел дифирамбы Люси и в конце концов даже пустил слезу; впрочем, к тому времени мы уже изрядно наклюкались и ничего зазорного в этом не увидели. А красавчик Даймонд Джез (он, кстати, действительно работал фотомоделью) поведал нам, что он, как бисексуал, может со знанием дела судить о том, чем уход любимой женщины отличается от ухода любимого мужчины, — по его словам, решительно ничем.
Это все равно что падать в пропасть — катишься вниз день за днем, пока не зацепишься за какой-нибудь уступ. Потом валяешься там в темноте, но наконец, с трудом поднявшись на ноги, нащупываешь высеченные в камне ступеньки. И хотя на сердце слишком тяжко, чтобы пуститься в путь, ты все равно ползешь и ползешь вверх по этим ступенькам, зная, что им несть числа.
Помню, пока я изрекал эту напыщенную тираду — ну или бубнил что-то похожее, — австралийская барменша все понукала нас, торопясь домой. Прочие посетители давно разошлись, а она закрыла дверь и наводила вокруг нас порядок. Так или иначе, я закончил свою речь и обнаружил, что Штын и Джез уставились на меня, сверкая глазами, аки зарницами. То ли я их так впечатлил, то ли просто утомил, но оба как-то притихли.
Штын всхлипнул и коршуном вцепился одной рукой в мое плечо, второй — в плечо Джеза.
— Все п'тем, м'жики, — прохрипел он, запинаясь. — П'тушта мы теперь бум падать, дружась друг друга. 
Так оно и вышло. Мы и правда держимся друг друга уже больше двух лет — встречаемся как штык раз в две недели. Вот это, я понимаю, верность! Клуб для нас значит то же, что значили группы поддержки для феминисток 80-х, обмундированных в смешные джинсовые комбезы. Только мы, само собой, никогда его так не называли. Наша повестка дня — выпить, пожрать и поржать, да так, чтоб аж сопли веером. Что ни говори, а для каждого из нас троих это прямо-таки бальзам на душу.
Когда Люси вернулась к Штыну, мы с Джезом поначалу насторожились, а потом, побывав на их «второй свадьбе», успокоились. Между тем Штын и я зачарованно, с замиранием сердца, наблюдали за чередой любовных связей Джеза — как вы могли бы наблюдать за циркачом, жонглирующим заведенными бензопилами. В свою очередь, Штын и Джез, словно парочка встревоженных родителей, следили за моими бесплодными попытками оклематься после разрыва с Фэй; время от времени они даже устраивали мне романтические свидания (Боже, храни меня и всех несчастных женщин, вовлеченных в эту затею).
И вот передо мной Штын, вернувшийся (или возвращенный) в то же состояние, в каком я увидел его впервые. Его обращение к наркотикам (понятия не имею, что такое кристаллический мет, но, судя по названию, никто из людей, хотя бы немного заинтересованных в своем психическом здоровье, к этой дряни даже не притронется) чревато, потому что у Штына свои исторически сложившиеся отношения с медпрепаратами. Для нашей книгопечатной операции это серьезная угроза. Душевный покой Штына мне, разумеется, дороже денег, но при этом нельзя забывать, что промедление ставит под удар Антонию и «Гоупойнт».
— Ушла? Люси тебя бросила? Когда?
— Вчера вечером. Нет, позавчера. Один день у меня вроде как выпал.
— Что ж ты не позвонил?
— Пытался. Ты не отвечал. Звонил и Даймонду. А он, прикинь, в этом сраном Нью-Йорке позирует в кашемировом шарфике на фоне развалин Всемирного торгового центра.
— Бери пальто и поехали. Поживешь у меня, — сказал я.
— Не, брат, надобно дело доделать.
— Это не к спеху.
— Нет. Я и так уже напортачил. Не могу я тебя подвести, Уильям. Не могу. Ни тебя, ни тех парней и девчат.
— А справишься? Все-таки две копии. Целых шесть томов.
— Но это не значит, что работы вдвое больше. Нужно только добавить пару хитрых штришков, чтобы они отличались. Корешки, края, отстав и так далее. В общем, я все сделаю. Буду работать всю ночь. И завтра тоже.
Штын говорил так, будто это проще простого, но я-то знал, как он корпит буквально над каждым листом. Он настоящий мастер подделки. Когда-то был классным переплетчиком, но в один прекрасный день подрядился реставрировать старые книги из затопленного подвала. И сразу же уяснил, что на зыбкой границе между реставрацией и репродукцией есть чем поживиться. В его пестрой жизни случались дела и похлеще, так что эта работа для него — детская забава.
— Хочешь, останусь на ночь? Кофе будешь? Тост с мармайтом?
— Вали уже отсюда, приятель. Тебе ж с утра на работу.
Он развернулся, запустил руку за воротник и куда-то задумчиво уставился. Пожалуй, стоило оставить его в покое… Выходя, я заметил, как что-то юркнуло под верстак. Мне показалось, будто за мной наблюдают крохотные черные глазки. Штыну я об этом ничего не сказал.
Дверь его мастерской выходила прямо на клетевой подъемник — один из тех, что и по сей день служат лифтами в перестроенных пакгаузах. Штын вышел и открыл мне клеть.
— Звони, если обдолбишься метом, — сказал я.
Клеть медленно пошла вниз, а он, нацелив на меня обкусанный золотой палец, ответил:
— Удачи, Уильям.

ГЛАВА 5

Не знаю, что именно я увидел под верстаком в мастерской Штына. Люди крайне несведущи во всем, что касается бесов и их естества. Едва ли не в каждой книжной лавке найдется что-нибудь вроде энциклопедии демонов или справочника «Бесы от А до Я». Но какая же берет досада, когда эти книги оказываются всего лишь перечислением разнообразных экзотических божеств. Например: «Вельзевул — божество филистимлян, почитаемое в городе Аккароне». Или: «Асмодей — персидское божество гнева». Они и в бесы-то попали лишь потому, что иудеохристиане сочли их конкурентами.
Никакие это не бесы. Они не входят в список из тысячи пятисот шестидесяти семи, блистательно составленный Гудриджем. В общем-то, если вам нужен длинный перечень божеств, одного индуизма хватит, причем с лихвой. Даймонд Джез в молодости учился у сикхов, и он говорит, что богов в индуизме бессчетное множество, по последним известным мне данным — свыше трехсот тридцати миллионов. Вот такие пироги. Само собой, всякий, кто пытается их подсчитать, находится во власти демона, которого Гудридж определил как «беса исчисления непостоянных величин».
Погруженный в эти мысли, я дошел до Кингз-Кросса. Огни уже гасли; в подворотне одного из магазинов стоял мужик в грязной потрепанной шинели. Когда я с ним поравнялся, он что-то квакнул в мою сторону. Я принял было его за чиновника, который занимается переписью бездомных, и прошел мимо, но через пять или шесть ярдов остановился и повернул обратно.
Теперь я посмотрел на этого бедолагу повнимательнее. Налипшие на чумазое лицо волосы. Дорожки от слез (уверен, они самые) теряются в бороде. И он, похоже, при последнем издыхании.
Он выкатил на меня глаза:
— Страшное дело, верно? Пытаюсь надыбать чашечку чая.
— Шеймас, не так ли? Мы на днях встречались у Отто. Вы вместе служили в Персидском заливе.
Он отвел глаза в сторону:
— Хорош уже.
Мне показалось, что он говорит не со мной.
— Как жизнь, Шеймас? Прости, конечно, но видок у тебя затрапезный.
— Чашечку чая неплохо бы.
Я мог бы сунуть ему пару фунтов и спокойно шагать дальше. Но все мы прекрасно знаем, что такое «чашечка чая». Поэтому я спросил, слыхал ли он о «Гоупойнте». Он сказал, что да. Я вытащил визитку, накарябал на обороте адрес «Гоупойнта» и пару слов для Антонии, сунул ему в руку. Шеймас выглядел разочарованным. Затем я додумался поймать такси и затолкал беднягу в салон.
— Вот спасибо, — сказал водитель. — Его-то мне и не хватало!
— Все сказал? Вот двадцатка. И проследи, чтоб он не ошибся дверью, усек?
Сам же я добрался на работу подземкой.
В контору я заявился к одиннадцати. В принципе мне можно приходить когда угодно. Во-первых, я часто засиживаюсь до семи вечера или разъезжаю по служебным делам; во-вторых, я тут самый главный. В любом случае Вэл, моя постоянная секретарша, держит оборону с девяти до пяти. Вэл — отличная тетка. Старой закалки. Из тех, у кого картотека содержится в безукоризненном порядке, а за манжету изящно заткнут платочек.
Вдобавок она — секретарь высшего класса. Всегда просматривает мою почту и вынимает письма из конвертов, если только на них не написано «Лично в руки» или «Секретно». Но таких не бывает. За исключением сегодняшнего, вон того, что белеет на моем столе среди прочей обычной корреспонденции.
— Это еще что?
— Чтобы это узнать, нужно вскрыть конверт, не так ли? — Вэл нередко разговаривает со мной так, словно мне не больше двенадцати. — По-моему, это какое-то приглашение.
Приглашения приходят довольно часто. Как правило, на какие-то скучные формальные приемы или пресс-конференции; их устраивают разные правительственные организации, а перед началом всем предлагают по бокалу негодного шардоне или паршивого хереса. Я извлек из конверта плотную белую карточку. Небольшое издательство «Вайндинг Пат» приглашало меня на презентацию книги некоего Чарльза Фрейзера.
— Вот тебе на! — воскликнул я. — Давненько не слыхал этого имени.
Издатель дописал несколько слов от себя: дескать, Чарльз Фрейзер выразил признательность за мой вклад в работу, поэтому они надеются увидеть меня на мероприятии. «Какой еще вклад?» — удивился я.
Вэл положила папку на стол и заглянула мне через плечо.
— Замечательная новость! — воскликнула она таким тоном, будто я школьник, зачисленный в футбольную команду. — Этот писатель ваш хороший знакомый?

Все это началось в начале восьмидесятых в педагогическом колледже Дерби, как раз после того, как у меня зародился интерес к антикварным книгам. Это был мой последний курс; я только что снова переехал в общежитие, а капеллан колледжа поочередно допрашивал всех постояльцев Фрайарзфилд-Лоджа. В этом несуразном эдвардианском особняке из белого камня, переоборудованном под общагу с одноместными комнатами, проживали двадцать два студента. Порой это место напоминало зверинец, но чаще там было уныло и безмятежно — в ванных сохли футболки для регби, в сушилках теснились футбольные бутсы или спелеологическое снаряжение. Приближалось Рождество. Фрейзера я знал — мы ходили на одни занятия по английскому, — но дружбы с ним не водил.
Каждого допрашивали в его же комнате, и я знал, что моя очередь сразу после него.
К визиту капеллана мы готовились тщательно — старались, чтобы, когда он деликатно постучит в дверь, в комнате уже не было ни следа порнухи или прибамбасов для курения травки. Он вошел, потирая руки, словно хирург, который собирается провести рутинную операцию по удалению аппендикса. Отказался от чая, устроился в кресле рядом с посвистывающим газовым камином. Я присел на кровать.
В свое время наш колледж основала Англиканская церковь. И хотя правительство отстранило ее от руководства, она по-прежнему серьезно относилась к своей миссии: у нас был капеллан, а в начале и конце каждого семестра всем желающим предлагались стандартные обряды. Дик Феллоуз — жилистый мужик с бурным нравом и сверкающим взором — обычно держался по-свойски, однако тем утром он, похоже, проснулся с пасторским воротничком на шее. Между прочим, этот тип даже отрастил белесую козлиную бородку, хотя в то время на такое не пошли бы даже матерые выпендрежники.
Он был совсем не дурак. И даже заседал в студенческом комитете, причем ребята сами этого захотели.
— Значит, ты все видел своими глазами?
— Да.
— Побывал наверху?
— Да.
— До того, как это обнаружилось, или позже?
— Я был вместе с вахтером, когда он нашел это.
— Ах да. То есть, пока не поднялась суматоха, ты об этом ничего не знал?
— Туда просто так не войдешь. Дверь на замке.
Задавая вопросы, он непрерывно шарил глазами по комнате. Искал зацепки. Тщательно изучал висевшие на стенах плакаты. Остановился взглядом на африканской деревянной маске, которую подарила мне одна девушка (ее мать не пожелала видеть такую зловещую штуку у себя дома). С грациозностью дикой кошки вскочил на ноги и, потирая руки, подошел к книжному шкафу. Присел на корточки, спиной ко мне. Я знал, что он проверит все корешки до единого. Раньше там стояло несколько книг, от которых я избавился заодно с порнухой; теперь я мучительно гадал, не осталось ли в пыли отметин, намекающих на то, что у меня, словно у Британской библиотеки, есть потайной или закрытый фонд. Покончив с книгами, он взялся за мою коллекцию записей.
Оглянулся через плечо, озарив меня улыбкой:
— Знаю-знаю, я здесь, чтобы расспрашивать про чердак. Но, понимаешь, я просто млею  от чужих музыкальных коллекций. А ты?
Еще бы!
— Обожаю вот этих! — воскликнул он, помахав одной из кассет. — Обалденные!
— У них недавно вышел новый альбом, — угодливо сказал я.
Он поднялся с довольным видом — наши вкусы в инди-роке явно совпали. Затем обернулся, блеснув глазами:
— Обязательно добавлю его в свой список покупок для Рождества. А теперь давай поднимемся наверх и поглядим, что там.
Дик Феллоуз последовал за мной в коридор. Его удивило, что я, выходя из комнаты, проверил, защелкнулся ли замок. Он спросил, всегда ли я держу дверь на запоре. Я заметил, что случаются мелкие кражи. Он же в ответ посетовал — мол, куда катится мир, если уже и студенты не доверяют друг другу.
Первые два пролета Феллоуз шел впереди. Я заметил, что он носит сильно зауженные черные брюки и черные лакированные туфли. Было что-то жеманное, женоподобное в том, как он водил рукой по перилам и огибал стояки на площадках. Я слыхал, что однажды он всю ночь напролет нянчился со студентом, перебравшим «кислоты». Как видно, хороший человек, раз сидел с этим олухом, подстраховывая, пока того не попустит. Поговаривали, правда, что Феллоуз трахнул того студента в задницу, а потом убедил его, будто это была галлюцинация. Я встал на сторону меньшинства, считавшего это поклепом.
Пожалуй, именно тогда я впервые познал пьянящее дармовое чувство праведности, которое возникает, когда ты отстаиваешь чье-то доброе имя.
На самом верху, в конце коридора, вилась еще одна лесенка, ведущая к чердачной двери. Предполагалось, что у всех постояльцев есть доступ к чердаку, поскольку его нам отвели под хранение личных вещей — между семестрами комнаты требовалось освобождать, чтобы колледж мог сдавать их на время конференций. Но чердак запирался, а для того, чтобы туда попасть, приходилось идти на поклон к главному вахтеру — угрюмому недомерку-трубкососу, чью каморку, провонявшую табаком и еще какой-то неведомой хренью, сторожила злобная одноглазая овчарка. Идти до его сторожки было полмили. На руки он ключ не выдавал ни под каким видом, просителей принимал только по расписанию, а когда отведенный срок наступал, сначала долго и нудно церемонился с огромной связкой ключей, а потом всю дорогу от сторожки до чердака дрессировал свою псину. Чтобы уберечься от этого цирка, к вахтеру просто-напросто никто не ходил — чего, ясное дело, он и добивался. А для хранения вещей мы приспособили сушилку и прачечную.
В этот раз ключи были у Феллоуза с собой. Дверь поддалась не сразу, пришлось надавить плечом, после чего она с тяжким вздохом распахнулась. Капеллан переступил порог и, манерно извернувшись, придержал дверь передо мной. Едва я вошел, он тихонько прикрыл ее у меня за спиной. Не знаю почему, но я бы предпочел, чтобы комната оставалась открытой.
Феллоуз прошелся по рассохшимся лакированным половицам, остановился и, подбоченившись, уставился на рисунок. Из дальнего конца чердака, через окошко, похожее на иллюминатор, хлестало, заливая паркет светом, декабрьское солнце. От этого пометки на полу казались бледнее, чем были на самом деле. Какое-то время мы стояли молча; наконец капеллан спросил:
— Знаешь, что это?
— А как же. Пентаграмма.
— Пентакль, — поправил он.
— А какая разница?
Феллоуз ответил таким тоном, будто я имел счастье присутствовать на одной из его консультаций:
— Пятиконечная звезда находится внутри круга, следовательно, это пентакль, — он поднял на меня глаза, — а не пентаграмма.
— Сатанизм, — сказал я.
— Правда?
Должно быть, я покраснел.
— Ну, мне так кажется.
Начертанный мелом круг с вписанной в него пятиконечной звездой находился внутри еще одного концентрического круга. На каждой из пяти вершин звезды стояли свечи и маленькие керамические блюдца — в одном, видимо, соль, в других — какие-то пряности. Рядом виднелись всякие знаки, возможно древнееврейские, а между кругами — длинное латинское изречение.
— Похоже, они в этом разбираются, — сказал Феллоуз. — Или делают вид.
— А как это с латыни переводится?
— Не важно, — сказал он. — Да и не хотелось бы произносить это вслух. Значит, не твоих рук дело?
— Черт!
— Это значит «нет»?
— Да, это значит «нет».
Я наклонился и потер линию. Но это был не обычный мел, который легко обращается в пыль.
— Мел на полу — это всего лишь мел на полу, — произнес Феллоуз. — Меня больше волнует вот этот дружок.
Он повернулся к стене. На ней висела козлиная голова — настоящая козлиная голова с весьма впечатляющими рогами. Она была прибита примерно на уровне глаз. Кое-что, ранее обрамлявшее голову, исчезло, о чем я благоразумно умолчал, чтобы себя не выдать. Феллоуз пристально за мной наблюдал.
— Ты ведь свой парень в кампусе, — сказал он. — Всюду бываешь. Знаешь, где и что происходит. Есть какие-то соображения?
— Типа кто на такое способен?
Скрестив руки на груди, он кивнул. Я опустил глаза и, глядя на этот пентакль,  медленно покачал головой.
— Что, совсем никаких? Видишь ли, когда я спрашивал об этом других студентов, каждый высказывал одну-две версии. При этом не раз прозвучало твое имя.
— Что ж, у всех нас есть враги, — сказал я.
— Что верно, то верно, мистер Хини.
— Ну, если вам нужны любые версии, то и я могу назвать пару имен, — сказал я. — Но это всего лишь догадки; доказательств у меня нет.
— Давай-ка мы все тут закроем, — сказал Феллоуз, — вернемся вниз, и ты мне расскажешь.

ГЛАВА 6

Я покрутил в руках карточку с приглашением, запустил ее «блинчиком» по столу и приступил к работе. У меня накопился ворох бумаг от различных комитетов. Все это следовало прочесть и подготовить отчет. Бесу аббревиатур этим утром было чем поживиться: ДОСРН рекомендует всем подкомитетам МНМО подготовить отклик на заявление АДМ по поводу субсидирования ЕЭС добровольных групп ДСМ.
Переключиться оказалось не так-то просто. Я серьезно беспокоился, как там Штын и справится ли он с работой. Он никогда еще нас не подводил, это правда, но со сроками обращался весьма вольно. Тогда как именно сроки-то и поджимали Антонию с коллегами. Не уплатят вовремя — и к ним с неприличной скоростью пришлют судебных приставов, после чего с «Гоупойнтом» будет покончено.
Я отодвинул отчет и вошел в Сеть, чтобы взглянуть на состояние своего личного счета в банке. Негусто, но есть хотя бы то, что я сэкономил, переведя Робби из Гластонхолла. Я прикинул, каковы шансы того, что:
а) Штын справится с подделкой;
б) мне удастся ее выгодно продать;
в) все это произойдет раньше, чем помещение «Гоупойнта» превратится в фешенебельный траходром для молодых биржевых маклеров.
Подумав, я сделал онлайн-запрос на банковский заем.
Все эти заботы, не говоря уже о приглашении от издательства, пробудившем во мне воспоминания о бездарно растраченной юности, никак не давали сосредоточиться на работе. И вот, когда я уже откровенно забил на отчет, в углу монитора замигал конвертик электронной почты. Письмо с незнакомого адреса, тема: «Приятно было познакомиться». Я чуть было его не удалил. Письма с подобными заголовками обычно приходят от всяких нигерийских жуликов, которые — причем весьма убедительно — обещают поделиться с вами миллионами долларов в обмен на то, что вы буквально на пару минут дадите им доступ к своему банковскому счету.
Но я все же открыл письмо и узнал, что оно от Ясмин. Я даже не сразу вспомнил, кто это, — так сильно мне втемяшилось в голову, что ее звать Анна.
Она была рада нашей встрече в «Музейной таверне». Ей бы хотелось поболтать еще. Она сожалеет, что в тот раз мы так быстро разбежались, потому что она спешила на работу. Так что, если я не против, было бы прикольно как-нибудь встретиться и пообедать вместе.
У меня вспыхнули щеки.
Возможно, я зарделся из-за этого «прикольно». Что еще за приколы дурацкие? Вот уж к чему я точно не стремлюсь. С тех пор как у меня стали редеть волосы и пухнуть коленные суставы, «прикольно» и я больше не вместе на этом празднике жизни: пожали друг другу руки и распрощались без лишних слов.
Прикольно ей!
Не уверен, что не выпалил это вслух. То есть я уверен, что не мог выдать себя ни словом, ни жестом, однако на другом конце этого старинного помещения, с его высокими потолками и карнизами с лепниной, Вэл отвлеклась от работы и подняла на меня глаза. Как такое возможно?
— Все нормально? — спросила она, любезно улыбаясь.
— Отлично, Вэл, просто отлично.
И она вернулась к своим делам. Я же притворился, что снова занялся своими. Что-то было не так с этим письмом. Я перечитал его. Бессмыслица какая-то. С чего бы такой стильной, обаятельной и привлекательной барышне навязываться замшелому старперу вроде меня? Все это было не менее подозрительно, чем пресловутые «нигерийские письма».
Я удалил письмо, отбросил мысли о Ясмин, забыл о Штыновом носе и выкинул из головы презентацию Фрейзеровой книжки. Вместо этого я с жаркой страстью набросился на обращение АДМ ко всем подкомитетам МНМО.

ГЛАВА 7

В тот вечер я вернулся домой затемно и с удивлением обнаружил, что не погасил свет. В гостиной мягко светился торшер. Это мне совсем не понравилось. Я не забываю выключать лампы. Может, приходила Фэй? Или кто-то из детей? Я зачем-то настоял, чтобы Фэй взяла ключ от моего дома, а теперь страшно жалел об этом. Есть люди, которые цепляются за отношения, даже когда все уже кончено, и я из их числа.
В остальном квартира выглядела как обычно, ни малейших признаков вторжения. Наверное, я сам оставил торшер горящим, когда уходил. Конечно, голова была забита другим — срывом Штына, простоем с книжкой, страхом за «Гоупойнт». Я стянул пальто, задернул шторы и сразу же направился за бокальчиком своей службы спасения.
Поставил музон. Порой мне сдается, что человеку моих лет, в полутьме потягивающему винцо наедине с собой, следовало бы внимать концертам Баха для виолончели, но мой выбор — «Джем» и «Стрэнглерс». Или «Баззкокс». Не подумайте, будто я слэмую по комнате, просто под эту музыку чувствуешь себя не так одиноко.
Зазвонил телефон. Мой сынуля Робби.
— Погоди, — сказал я. — Сейчас выключу.
— Люсьен говорит, что…
— Как дела? — перебил его я.
— Нормально. Люсьен говорит, что…
— Нет. После «нормально» нужно спросить: «А ты как поживаешь, папа?» Всего лишь маленький ритуал, согласен, но это важно.
Пауза.
— Люсьен говорит, что…
— Ясно, ритуалы тебе не по душе. Так что же говорит Люсьен?
— Он заплатит за теннис и фехтование, если ты заплатишь за Гластонхолл.
— То бишь, если я оплачу салат, горячее и десерт, он раскошелится на зубочистку?
— Чё?
— Небольшой жизненный урок, Робби. Если просишь денег, будь вежлив, уважай ритуалы, а самое главное — покрепче сжимай очко.
— Чё?
Я бросил трубку. Иногда стоит отвести душу и побыть мерзавцем. Затем врубил «Баззкокс». На полную катушку.
Не прошло и пяти минут — снова звонок. На этот раз Фэй. Желает знать, в чем дело.
— Он прямо взбесился, — сказала она. — Так шандарахнул своей дверью, что аж петля отлетела.
— Найди отвертку. Сними оставшиеся петли. Скажи ему, что получит дверь обратно, когда научится ею правильно пользоваться.
— Давай серьезно. Он хочет поговорить о Гластонхолле.
— Что-что? За этой чертовой музыкой ничего не слышно.
— Так выключи!
— Не могу, у меня тут народ. Сама знаешь, какой нынче молодняк пошел.
— Какой еще молодняк?
— Прости, ничего не слышно. Передай ему, пусть перезвонит, когда перестанет дуться. Пока!
Весьма раздраженный, я налил себе еще один бокал красного забвения и включил домашний комп. Ненавижу ли я своего мальчишку? Нет, конечно. Просто хочу вычесать из его головы гнид фанаберии, а заодно оставить память о том, что в самые важные годы его жизни я терпеливо и настойчиво учил его не быть скотиной.
В озлоблении пьешь как проклятый. Иногда аж трясешься от гнева — но притом ни в одном глазу. Чист как стеклышко. Пить в припадке ярости — все равно что нестись на бензовозе в пылающую нефтяную скважину со скоростью сто миль в час.
Я проверил электронную почту. Удаляя спам быстрыми щелчками по кнопкам, притормозил на письме, озаглавленном «Вторая попытка». Снова от Анны. От Ясмин. Короче, от нее.
Она извиняется за то, что дублирует прошлое послание. Ее почтовый аккаунт барахлит, и бывает, что письма теряются. Спрашивает об Антонии и «Гоупойнте». Про Эллиса ни гугу. И в заключение — она «не прочь посидеть за бокалом вина или чашечкой кофе» в любое время.
Не прочь посидеть? Опять двадцать пять, подумал я. В честь чего? Что ей нужно? Сомневаюсь, что антикварные книги. Возможно, пытается заполучить работу, рекомендацию, чей-то телефон или еще что-нибудь в этом роде. Странно все это. Потом я подумал — а может, ее науськивает Эллис? Гадкий рифмоплет ничуть не верит моей оценке «Гордости и предубеждения», и он совершенно прав: его чрезмерно чуткий хоботок унюхал не ту крысу. Неужели так и есть? Может, он думает, что жеробом винца развяжет мне язык и ей удастся что-то выведать?
Чего только в голову не взбредет! Похоже, мое сердце за все эти годы превратилось в бурдюк. Аутентичный, из дубленой козьей шкуры, трижды простроченный, пропитанный дегтем, с герметично закупоренным горлышком. Ничто не входит, ничего не выходит. Сколько бы я ни выпил, из меня ничего не выдавить, если сам не захочу. Я нажал «Удалить»: сгинь, бесстыжая девка.
Но тут выскочило окошко: «Вы уверены?» И я подумал: «А и впрямь, уверен ли я?» Поднялся, приглушил звук проигрывателя и состряпал ответ: незатейливый, шутливый, но достаточно отстраненный. И едва я его отправил, как услышал стук в дверь.
Штын пришел.
— Сколько ж можно! Четверть часа в дверь тарабаню, чуть не вышиб нафиг! Уже и уходил, обошел кругом квартала, опять вернулся и по новой. Музон твой слыхать, а тебя отсюда не добудишься!
Под мышкой у Штына торчала здоровенная папка для эскизов. Он проследовал на кухню, расстегнул молнию и принялся выкладывать на стол свои работы.
— Готово? — с надеждой спросил я.
Он одарил меня лучезарной триумфальной улыбкой:
— Почти.
Он пришел отчитаться о своих успехах, а не о финале. У меня сердце упало. Не совсем, конечно, но частично оборвалось, скособочилось, затрепыхалось. Я скрыл разочарование и, пока он скидывал пальто и раскладывал образцы, плеснул ему в бокал винца.
— Ты только глянь, какую я веленевую бумагу для футляра заделал, — гордо сказал он. — Лучше не бывает.
Я предпочел бы самой восхитительной обертке готовую конфету.
— Превосходно.
— Это чтоб не терять времени, пока жду закрепления и всего такого прочего.
Я понятия не имел, о чем он. Взял со стола один из образцов. Пятнистый, истрепанный, пахнет вроде бы точно как надо. Еще там лежали переплетные крышки — зеленый полусафьян с золотым тиснением на корешках. Их оставалось только измять. Все, что я увидел, выглядело отлично — не придерешься. Сделано-то мастерски, но еще и близко не готовая книга. Не говоря уж о том, что нам нужны две копии. Выходит, еще ждать и ждать. Я вернул образцы на место.
— Поздравляю, Штын, ты снова на высоте.
Услышав комплимент, он только моргнул.
— Как ты добился такого чудесного запаха?
Он дернул головой и отвел глаза. Я и не хотел, чтобы он рассказывал. Вопрос был риторическим.
— Как насчет отпраздновать, Уильям?
— Обязательно. Когда все будет готово.
— Волноваться не о чем, — сказал он, загружая образцы обратно в папку. — Считай, практически готово. Бери пальто.
— А не рановато ли? Я хочу сказать — когда точно ты планируешь закончить?
— Всему свой срок, Уильям, всему свой срок.
— Я держу нашего парня на крючке. Мы ведь не хотим, чтобы он сорвался?
— Бери пальто, говорю же. Джез уже в пути. «Агнец и стяг».
Значит, Ковент-Гарден. Штын оставил образцы у меня, чтобы забрать по дороге домой. Мы поймали такси. Я продолжал нахваливать мастерство Штына, надеясь, что лестные слова подстегнут его. Но в ответ услышал: «Хватит заливать, Уильям».
В Ковент-Гардене как-то не ожидаешь встретить заведение вроде «Агнца и стяга», с закосом под постоялый двор былых времен. Публика тут самая разношерстная, к тому же полно бесов — они толпами слоняются среди всех этих старинных деревянных штуковин, но к людям почему-то не лезут. За стойкой устроился Джез, а перед ним — ведерко со льдом и бутылкой шампанского да три пустых бокала.
— Мне бы чего-нибудь без пузырьков, — проворчал я.
— Ой, не брюзжи, — сказал Джез. — Штын, вели ему праздновать.
— Празднуй, — велел мне Штын.
Джез прихватил ведерко, я взял бокалы, и мы расположились за столиком в углу. Разлили шипучку, чокнулись и прикинулись, будто дело в шляпе. Я вполне сознавал, что цель у этого абсурдного «празднования» одна — унять мое беспокойство. Не вышло.
Порядок у нас был заведен вот какой: мы с Джезом оплачивали Штыну все материалы, а потом вычитали их стоимость из его гонорара — заметим, довольно скромного. Джез, вращавшийся на стыке искусства и моды, умело находил будущих покупателей. Мы с Джезом по взаимному соглашению жертвовали весь навар, за вычетом издержек, какой-нибудь благотворительной конторе (в этот раз — «Гоупойнту»).
Мы помолчали. Затем Штын спросил:
— Ну как тебе Нью-Йорк, Джез?
— Восхитительно. Просто улет. Зарядился кофеином, подышал гелием — и уже болтаешь как местный.
Я тоже бывал в Нью-Йорке. Однажды даже влюбился там, прямо в Центральном парке. Но это было бесовским наваждением — она оказалась демоном. Я не стал об этом упоминать, зато спросил:
— С кем-нибудь познакомился?
Джез неизменно с кем-нибудь знакомился. Такое впечатление, что мужчины и женщины стояли в очереди, чтобы ему отдаться. Он время от времени рассказывал нам о своих похождениях: курьезных, дерзких, причудливых. Но на этот раз только наморщил лоб и, вращая бокал, водоворотом закрутил в нем вино.
— Ага. Отставной военный.
— Неужто еще один гвардеец! — воскликнул Штын. Был уже у Джеза один приятель, служивший в Колдстримском гвардейском полку.
— В Америке нет гвардейцев, — сказал я.
— А то я не знал, — сказал Штын.
— Вообще-то, есть, только они вроде резервистов, — возразил Джез. — А он был офицером старшего командного состава Сто первой воздушно-десантной дивизии. Отличный парень. Но совсем плох — и душой, и телом. Этот обедненный уран портит ДНК почем зря. Зато уж он навидался там всякого. В боях.
Он взглянул на нас двоих, и мне подумалось: чего бы там ни навидался его любовник-офицер в Персидском заливе, теперь это касается и Джеза. Должно быть, мы слишком пристально на него пялились, потому что он почти заорал:
— Алё, пейте давайте! Мы же празднуем!
В общем, мы выпили и нашли более веселые темы для разговора. А может, просто сделали вид.
Я не большой любитель клубной жизни, но в тот день так набрался на тощий желудок, что меня уболтали посетить какой-то грот, освещенный одними лишь свечами и задрапированный алым велюром в стиле парижского борделя. Джез был здешним завсегдатаем. Это было одно из тех мест, где неузнаваемые знаменитости тусуются с иностранными футболистами. Джез окликнул парочку величавых, словно статуи, девиц, с которыми когда-то снимался. Они оказались вполне компанейскими. Мы со Штыном были в ударе — девчонки от нас угорали. Я заметил, что футболисты приглядываются к нам, пытаясь понять, какой от нас может быть прок. Красная плесень и веленевая бумага, ответил я мысленно, попробуйте-ка нюхните вместо боливийского кокса.
Затем к нам присоединился представитель мелкой знати (во всяком случае, так о нем отозвались девушки). Этот джентльмен целых полчаса терпел наши (главным образом Штына) издевки, а потом стал ко мне клеиться, чем крайне позабавил Джеза. Тем временем я улучил минутку, чтобы поделиться с Джезом своими опасениями. Когда я поведал ему, что Люси снова бросила нашего общего друга, он согласился, что это может серьезно осложнить дело. Мы сошлись на том, что выбора нет — остается лишь ждать у моря погоды да надеяться на лучшее.
Я совсем опьянел и захотел уйти. Одна из девиц предложила меня проводить; кажется, ее звали Тара. Мы оказались почти соседями, так что вызвали одно такси на двоих. По пути к двери она взяла меня под руку; двое футболистов из «Челси» хищно следили за каждым нашим движением. Я так напился, что принялся дразнить их, изображая пас пяткой и удар головой. В ответ один грозно выпятил нижнюю челюсть, а в голодных полузащитничьих глазах второго читалось невысказанное «Паскуда!».
Пока мы ехали, Тара с придыханием поведала, что давешний аристократ — четырнадцатый в очереди на престол. А ведь до этой минуты она мне даже нравилась.
— Вот здесь будет в самый раз, — сказал я таксисту.
Прежде чем я вышел, Тара сдавила мне бедро:
— Не желаешь поразвлечься?
Я наклонился и чмокнул ее в щечку.
— Никогда в жизни за это не платил, — сказал я, — и не собираюсь начинать. Доброй ночи.
Она пожала плечами и открыла мне дверцу. Не важно, сколько я выпил; достаточно разок купить секс за деньги — и бесы повалят в твою жизнь косяком. Набегут стадами. Налетят роями.
Я так перебрал, что с трудом вставил ключ в замок. Зайдя внутрь, первым делом выглушил пинту воды, а потом сбросил туфли, упал в кресло и тут же погрузился в беспокойный сон, вернувший меня во времена учебы в педагогическом колледже Дерби.

ГЛАВА 8

Чарли Фрейзера я углядел возле студсовета — он доставал письма из почтовых ящиков. Поблизости никого не было, так что я подскочил к нему сзади и шепнул: «Берегись, он тебя вычислил», после чего преспокойно потопал дальше. Пройдя несколько ярдов, я обнаружил в своем ящике листовку, которая оказалась списком участников Английского комитета планирования. Я сделал вид, будто внимательно его изучаю; на Фрейзера я не смотрел, но чувствовал, как он пялится на меня карими глазенками, печальными, словно у спаниеля.
— О чем речь? — спросил он.
По-прежнему не отрываясь от своего увлекательного чтения, я произнес:
— Мое дело предупредить.
— Кто меня вычислил?
Я с улыбкой повернулся к нему:
— Ладно, делай как знаешь.
С этими словами я ушел. «Подергайся, ушлепок», — злорадствовал я.
Мне казалось, что он продержится максимум пару дней. Но он заявился гораздо раньше. Уже к вечеру в мою дверь постучали. Это был он — в черных джинсах, руки в карманах. Из-под куцего рукава черной футболки виднелся бицепс, украшенный китайским иероглифом (похожей татуировкой в те годы щеголял едва ли не каждый студент из приличной семьи); дезодорант, если он таковым пользовался, сильно его подвел. Я непроизвольно сморщил нос.
— Да? — спросил я так, словно он пришел втюхивать мне страховку.
Он промолчал. Стоял столбом и глядел в упор, только разок дернул ножкой.
— Решил расколоться? — Я тоже немного посверлил его глазами, затем отступил, приглашая войти. — Присаживайся.
— Не надо, я постою.
— Да и хрен с тобой, стой. Так что ты там отколол?
— Понятия не имею, о чем ты, — фыркнул он.
— Правда? Тогда вали нахрен из моей комнаты, а то провонял всю. Или, может, расскажешь о тех долбаных фотках?
Он оторопел. Это все, что мне было нужно. Он оторопел. Я не ошибся — это его рук дело. С тех пор как я увидел на чердаке эти фотографии, приколотые вокруг козлиной головы, я только о них и думал.
Я искал временное пристанище для своих антикварных книг. Дело в том, что я ввязался в затею с так называемой расчисткой помещений, которую придумал один пройдоха, Джонно. Этого парня отчислили из колледжа и занесли в «Список 99» — реестр лиц, отстраненных от преподавания, — за то, что он едва ли не стогами поставлял в колледж марихуану. Джонно «оказывал услуги по освобождению помещений». Иначе говоря, у него был фургон.
Бизнес Джонно заключался в следующем: он являлся по вызову к осиротевшей семейке или к несведущим пенсионерам и предлагал им неплохие деньги за какую-нибудь рухлядь. А потом, уже завоевав их доверие, за сущие гроши вывозил вместе с прочим мусором нечто действительно ценное. Все свои книги до единой я получил за то, что таскал на себе мебель. Афера была довольно гнусной, и я уже подумывал завязать с нею, пока чей-нибудь ограбленный наследник не слетел с катушек и не нагрянул к Джонно с монтировкой в руках. Очевидно, прийти могли и по мою душу, поэтому я решил припрятать некоторые книги.
Самым подходящим местом казался чердак. Я не хотел посвящать в свои дела вахтера и поднялся туда один, чтобы посмотреть, нельзя ли проникнуть внутрь, например взломав замок или сняв дверь с петель. Оказавшись наверху, я увидел на деревянном полу какие-то обломки, а еще заметил, что часть стены, прилегающая к дверному косяку, состоит всего лишь из тонкого листа окрашенной фанеры. Более того, этот лист отходил от плинтуса. Когда я нажал на него рукой, один край отскочил вместе с отделочными гвоздями. Получилась щель, через которую я с легкостью пролез внутрь.
Так я и обнаружил все это: пентаграмму, то бишь пентакль, начерченный на полу, странные символы, латинские и древнееврейские заклинания, свечи, а на стене — козлиную голову.
А еще то, от чего у меня похолодело внутри.
Вокруг головы козла были приколоты — и с явным умыслом расположены так, чтобы повторять форму звезды в пентакле, — фотографии пяти девушек. Студенток нашего колледжа, каждую из которых я прекрасно знал. Их лица кто-то вырезал из снимков и небрежно прилепил поверх голов обнаженных грудастых фотомоделей из мужских глянцевых журналов.
С каждой из этих девушек я когда-то крутил роман здесь, в стенах колледжа, причем одна из них — Мэнди Роджерс — была моей нынешней подружкой.
Я задыхался. Хотелось выскочить вон. Козел, словно живой, таращился на меня своими маслеными глазами-бусинками. Но я спал со всеми этими девчонками и потому никак не мог просто взять и сбежать. Я в панике гадал, имеет ли эта дрянь какое-то отношение ко мне, и если да, то какое. Помню, моя кожа словно горела; казалось, вместе со мной сюда проникло что-то чуждое, и я чувствовал на шее его ледяное дыхание.
Я хотел сорвать фотографии, но козел выглядел слишком жутко. Я обогнул пентакль; глазки-бусинки неотступно следили за мной. Я был почти уверен, что козел вцепится мне в пальцы, протяни я к нему руку. Меня трясло от омерзения, к горлу подкатила тошнота, и я развернулся, чтобы уйти. Я уже распахнул дверь — изнутри она отпиралась без ключа, — как вдруг притормозил и, повинуясь инстинкту самосохранения, хлопнул по фанерному листу, чтобы вправить его на место.
Убедившись, что замок автоматически защелкнулся, я поспешил в свою комнату, пока никто меня не засек. Первой моей мыслью было разыскать Мэнди и рассказать ей, где я нашел ее фотографию. Хотя показывать ей такую пакость, пожалуй, не стоило. К тому же тогда пришлось бы признаться Мэнди, что связывало меня с девчонкой, которую она терпеть не могла. Я сидел, впившись зубами в кулак, и размышлял, что за псих это устроил и что мне теперь делать.
В шесть часов все постояльцы Фрайарзфилд-Лоджа шли ужинать в студенческую столовую. Я честно сказал, что у меня нет аппетита, извинился и дождался, пока не уйдет последний студент. Когда общага опустела, поднялся наверх и, прогнув хлипкую панель, снова залез на чердак. На этот раз я тут же прижал ее обратно, спешно сорвал все фотоснимки и был таков.
Потом дошел до автостоянки, где сжег фотографии в ведре с песком. И вымыл руки.
Той ночью я почти не спал. Мысли комкались и спутывались (и простыни тоже). Сперва я убедил себя в том, что целили вовсе не в меня, а то, что я встречался со всеми пятью девушками, — чистое совпадение. В конце концов, говорил я себе, нужно быть до безумия эгоцентричным, чтобы вообразить, будто все на свете крутится вокруг твоей персоны. Но потом я попытался вспомнить другого человека, который ухаживал бы за всеми пятью, — и, разумеется, безуспешно. Только у одного парня что-то было с двумя из них. Конечно, я не мог знать наверняка — отношения бывают всякими, а иные сгорают как спички, — но все-таки в колледже сразу становится известно кто, с кем и когда.
Далее: на этих фотографиях были не все девушки, которых стоило посчитать. Если вынести за скобки случайные связи и откровенные безумства, оставались еще две значительные фигуры — две юные особы, которые были очень важны для меня. Как видно, тот, кто следил за историей моих сексуальных и эмоциональных приключений, работал спустя рукава.
Все это проносилось в моем возбужденном мозгу, пока я лежал в постели. В два часа ночи я вскочил и проверил, закрыта ли дверь на замок. А еще посмотрел, надежно ли задвинуты шпингалеты на окнах.
Я пытался понять, что общего у этих пяти девушек, если не брать в расчет меня. Безнадежно: приехали из разных мест, учатся на разных факультетах. У одной папаша преуспевающий врач с Харли-стрит, у другой — шахтер. Одну вообще воротит от секса, другую страшно заводит, когда ее привязывают к кровати и шлепают почем зря. Ничего похожего.
И так всю ночь: это совпадение. Нет, не совпадение. Все-таки совпадение. Никакое не совпадение…
Я прекрасно понимал, что за этим стоит кто-то из обитателей Лоджа, но Фрейзера заподозрил не сразу. После того как тут случились одна-две кражи, входная дверь строго охранялась, поэтому тот, кто пролез на чердак, должен был иметь свободный доступ в здание; кроме того, ему требовалось достаточно времени, чтобы отыскать плохо закрепленную панель.
В общежитии было всего двадцать два студента.
Первым делом я отбросил нескольких дружелюбных весельчаков, все интересы которых сводились к пивку, гамбургерам да утреннему футболу по субботам. То же и с ячейкой бескомпромиссных политиканов с первого этажа, этих брутальных марксистов в одинаковых джинсовых комбинезонах и с одинаковыми стрижками «под горшок», — в их меню значились только диалектический материализм и строжайший запрет на все виды юмора. Такие не станут возиться с козлиной башкой.
Имелась у нас и община из четырех фанатичных чистоплюев-христиан; их я не сбрасывал со счетов, полагая, что эти помешанные запросто могут переметнуться от Христа к Его главному противнику. Я присмотрелся к ним, но ничего особенного не заметил. Еще несколько человек были попросту слишком тупы и невежественны, чтобы изобразить древнееврейское заклинание, так что их я тоже вычеркнул.
Итого у меня оставалось три возможных варианта (из них один — весьма вероятный), но тут-то я и забуксовал — следующим шагом могла быть только открытая стычка с каждым из троих. Поэтому, чтобы вывести на чистую воду предполагаемого чародея-сатаниста, я отправился за помощью в угрюмую каморку гадкого гнома.
— Здрасте, — приветливо сказал я. — Мне нужно сложить кое-какое снаряжение на чердак во Фрайарзфилде. Можно его открыть?
Загаженная сторожка размещалась под лестницей, ведущей в коридоры административного крыла. Я стоял в дверях. Его овчарка лежала под столом, умостив морду между лапами, навострив уши и неприязненно изучая меня единственным зрячим глазом. Сам же вахтер читал бульварную газетенку и на меня даже не глянул. Он лишь спросил, неистово попыхивая чадящей трубкой:
— А в сушилке нельзя оставить?
— Вообще-то, нельзя. Там на днях уже кое-что пропало.
— А что там у тебя?
— Да так, ящик со всякой всячиной.
— Завтра днем поднимусь да занесу. Оставь у чердачной двери.
— Завтра меня не будет.
— Тогда в четверг.
— Боюсь, меня и в четверг не будет. А бросать его в коридоре я не хочу. Уж простите.
Его желтые зубы раздраженно лязгнули о мундштук. Отложив газету, вахтер наконец-то соизволил на меня посмотреть; просто молча таращился, ничего не предлагая.
— Знаете что, — сказал я тогда, — мне бы не хотелось вас утруждать. Если вы дадите мне ключ, я сам все сделаю и тут же верну его обратно.
— Ишь какой! — сказал он, вставая. Барбос поднял голову и с надеждой уставился на хозяина. — На-кася выкуси, сынок! Идем, псина, пора проветриться.
Я пожал плечами. Пес возбужденно вскочил и уже успел схватить в зубы кожаный поводок, который свисал из его слюнявой пасти, точно откушенный палец почтальона.
Коротышка-вахтер напяливал пальто целую вечность. Он снова почавкал своей вересковой соской, потом вдруг резко вытянул ее изо рта и повторил, без всякой на то надобности:
— На-кася выкуси! Ишь какой! На-кася выкуси!
Я так и не понял, что такое «на-кася», но счел целесообразным промолчать. Все вместе мы направились в Лодж. Должно быть, я довольно нелепо выглядел во главе шествия, состоящего из карлика и одноглазой овчарки. Вахтер шагал себе, испуская клубы сизого дыма; одной рукой он придерживал пса за поводок, а в другой нес громоздкую связку из сотни ключей. Когда мы подошли к зданию, он не стал привязывать собаку снаружи, а затащил внутрь.
У меня в комнате стоял наготове ящик со всякой всячиной — прятать на чердаке антикварные книги мне уже расхотелось. Забрав его, я быстро догнал вахтера, деловито восходящего по лестнице. Пока тот неторопливо исполнял ритуал распознавания ключа, ящик пришлось придерживать коленом. Открыв чердачную дверь, вахтер сначала запустил пса, а уж потом зашел и сам.
— Твою ж мать! — заорал он.
— Господи! — сказал я, проследовав за ним. — Ну и дела…
У привратника отвалилась челюсть — он едва успел подхватить выпавшую трубку. Я увидел ряд металлических пломб в его прокуренных зубах. Он так и уставился на козлиную голову.
— Плохо дело.
— Да уж, — согласился я. — Хуже некуда.
Я думал, он сейчас скажет, что мы должны сообщить об этой находке администрации, как вдруг кое-что произошло.
Пес, как и его хозяин, застывший посреди комнаты, склонил голову набок, словно к чему-то внимательно прислушивался. Затем склонил голову на другой бок. И вдруг — хвать зубами воздух. А потом взвыл, принялся неистово кататься по полу, опять с трудом поднялся на лапы, ни с того ни с сего помчался к маленькому круглому окошку в дальнем конце чердака и со всего маху, будто кулаком, въехал в него носом. Стекло треснуло, но не разбилось, а пес отлетел назад, ошалев от удара. Но тут же встал и снова бросился на стекло, затем заскулил, развернулся и выбежал вон из помещения, оставляя за собой неровную дорожку мочи.
— Лютер! Ко мне! — попытался подозвать его вахтер, но опоздал. Овчарки и след простыл.
Расскажи мне кто-нибудь такое, я бы от души посмеялся. Но поскольку я сам все это видел, мне было не до смеха.
— Плохо дело, — посмотрел на меня коротышка. Всю его напускную вальяжность как ветром сдуло. — Плохо.
— Пойду-ка я отсюда.
Я вышел первым. Вахтер напоследок окинул чердак взглядом и резко захлопнул дверь — так, словно запирал там кого-то.
Больше тем вечером ничего не произошло. А утром на доске объявлений появилась бумажка, из которой следовало, что случилось «серьезное происшествие» и капеллан Дик Феллоуз по очереди опросит всех нас в наших комнатах.
Мой незатейливый план был таков: подойти к каждому из подозреваемых (в порядке убывания) и небрежно обронить свое «Он тебя вычислил». Но мне повезло с первого раза. И вот он, Чарльз Фрейзер, здесь, в моей комнате, и его смердящие подмышки вполне заменяют признание.
Он еще не заговорил, но то, что он сюда явился, было достаточно красноречиво. У меня кулаки чесались расквасить ему физиономию, но еще больше хотелось выяснить, что же он такое затеял. Я постарался — без особого успеха — выражаться уклончиво:
— Не знаю, что ты там наворотил, но видел бы ты, как офигела овчарка вахтера!
Он кивнул:
— Да, это логично.
— Почему это логично?
— Он не любит собак. Даже ненавидит их.
— Кто «он»?
Фрейзер покачал головой. Он явно не собирался ничего рассказывать.
— Кто ненавидит собак?
Чарли Фрейзер уткнулся взглядом в пол, затем поднял голову и выдвинул челюсть вперед. На его лице появилась ухмылочка, которая меня взбесила. В ней читалось превосходство: он был убежден, что обладает неким недоступным мне знанием. Он снова покачал головой, — дескать, умом ты не вышел, чтоб понимать такие вещи.
Я не вспыльчивый. По-настоящему дрался только раз в жизни, да и то мне было шесть лет от роду. Но эта дразнящая ухмылочка отдалась у меня в голове ослепительной белопламенной вспышкой, и я пару раз вмазал Фрейзеру: сначала в нос, а потом в подбородок. Он отлетел назад, сильно врезавшись в дверь, но не упал. Прикрыл лицо рукой — из носу шла кровь. Зажав его большим и указательным пальцем, он шагнул ко мне.
— Ты мне нос сломал, бычара! — возмутился он. — Гони салфетку.

ГЛАВА 9

Честно говоря, я не хотел брать Оттовы деньги. Я предпочел бы закрыть торги в пользу виршеплета Эллиса. Как-то раз я побывал на его несносных чтениях в книжном магазине на Черинг-Кросс-роуд, где Джез и представил нас друг другу. Я пошел туда не для того, чтобы слушать его рифмованное нытье; мне нужно было захомутать клиента.
Во многих отношениях я заметно оторван от жизни. Вот как я представлял себе поэтов: грубоватый, но добрый малый в потертой пилотской куртке, сутулый и небритый, изо рта разит чесноком и перегаром — очаровательный взрослый ребенок, всерьез полагающий, что любая женщина почтет за счастье дышать с ним одним вонючим воздухом. Но мой шаблон разорвало по швам, едва я увидел этого Эллиса, разряженного в пух и прах.
Уверяю вас, распахни он пиджак — и вы увидите на подкладке имя Армани; сними он блестящие туфли — на подъеме над каблуками обнаружатся выцветшие ярлычки «Прада», а восхитительный шарф от Дэниэла Хэнсона, который он так бережно разматывает, оголяя свою мягкую белую шейку, сделан из тончайшего китайского шелка ручной выделки. Я к чему веду: какой может быть прок от поэта, одетого в дорогое шмотье? Помнится, я решил, что будет чертовски приятно содрать с него денег за поддельную книгу.
Еще я помню, что, когда Эллис, разматывая шарф, покосился на жидкое сборище, собравшееся ради него тем промозглым вечером, я тотчас заметил, что у него что-то не так с носом. Как будто он слишком часто морщился, унюхав какую-то вонь, и эта брезгливая гримаса приклеилась к его лицу. Шнобель свисал из-под его взлохмаченной шевелюры, словно сосулька с крыши амбара; сходство довершала непрестанная капель, так что у бедняги было нечто вроде тика: он то и дело, нервно озираясь, проводил под носом указательным пальцем.
Вот черт, думал я. Неужели я и впрямь сижу тут и слушаю этот сопливый скулеж? И ответ был — да. Нам ведь нужны продажи, нужны деньги.
Джез поведал мне, что Эллис борется за звание придворного поэта. Пришлось разобраться, что это значит. Оказывается, это такой специальный рифмоплет, который сочиняет вирши про королеву, а ему за это проставляют шестьсот бутылок хереса (или вставляют шестьсот херов бесы — я толком не расслышал). В любом случае звания Эллис не получил, а получил пинка под зад. А я, изучая объект, был вынужден проштудировать книжицу его стишат.
О, научите меня языкам ангельским, чтоб описать их. Короче, поэзия весьма современная. Явно о чем-то;  но ощущение от нее было такое, будто мне рассказали анекдот, в который я не врубился. Зато я постиг самую суть: врубаться как раз и не надо, попросту незачем, поскольку он нарочно пишет так, чтобы читатели или слушатели чувствовали себя недоумками; непостижимость — вот что делает его стихи выдающимися.
Как бы там ни было, к моему изумлению, он сделал шаг вперед и заговорил с акцентом, который здесь принято называть эстуарным, да так громко, что услышали не только в зале, где сидело три калеки в два ряда, но и во всем здании: «Ёпта, в такой дубарь как-то не до поэзии, а?»
«Ну надо же! — помнится, подумал я. — Офонареть!» Выходит, этот чувак, который только что изъяснялся как завзятый оксфордский аристократ, может мигом перескочить на мутный говор уроженцев какой-нибудь Олд-Кент-роуд типа меня самого, а потом обратно — без запиночки. И тогда я подумал вот что: «Полегче, дружок, ты теперь на моей территории, а с нашенскими шутки плохи».

После нашего похода в тот ночной клуб прошло около недели — причем от Штына все это время не было никаких известий, — когда я решил потратить обеденный перерыв на визит к Антонии. Как водится, в этот час «Гоупойнт» пустовал, если не считать небольшой гостиной, где шла групповая психотерапия. Я заглянул туда через стеклянное окошко в двери. Пациенты сидели кружком на жестких пластиковых стульях, а Антония пыталась вовлечь их в беседу. Не знаю уж, что положено обсуждать на таких сеансах. Делиться историями своей жизни? Плакаться о том, как однажды все покатилось кувырком? Принимать решение исправиться? В общем, обычная морока. Именитым наркоманам и пьяницам, которые лечатся в престижном «Прайоре», это же самое обходится в бешеные тысячи, но я готов спорить, что «Гоупойнт», с его обшарпанными стенами и потеками на потолках, действует ничуть не хуже.
Я украдкой наблюдал через окошко, как Антония, раскинув руки, излагает группе свою программу из четырех шагов. Всего там сидело человек шесть, а за их спинами, тоже кружком, стояли бесы. Как минимум по одному на каждого, хотя за одной теткой теснились аж трое. Бесы внимали каждому слову Антонии.
Расскажу-ка я про бесов, поскольку, уверен, далеко не все в курсе дела. У них нет кожистых крыльев. А также рогов, раздвоенных копыт, обезьяньих голов и прочих признаков, известных по религиозной мифологии. Бесу ничего не стоит нацепить или сбросить обратно личину своего хозяина, человека. Приняв, как сейчас, свой настоящий облик, они становятся пассивными, тихими и даже вялыми, хотя — не стоит обманываться — ничуть не менее опасными. Мы для них что-то вроде ускорителей, но куда рулить — решают бесы.
Все они коренастые, ниже людей, и всегда очень неторопливы. Вещество, из которого они состоят, описать непросто; больше всего оно напоминает рыхлое облако сажи. Люди, чувствительные к их присутствию, обычно говорят, что демоны подобны теням, но, в отличие от теней, трехмерны и вполне самодостаточны. Гудридж в «Категорическом утверждении…» определял тела демонов как «плотный черный туман». А Фрейзер с самого начала называл эту субстанцию «темнотенью».
Поверьте, я не шучу. Когда впервые сталкиваешься с этим веществом, то бишь с этими тварями, ощущение такое, будто с тебя живьем сдирают кожу. А видок у них такой, что глаза леденеют от ужаса.
Один из бесов почуял, что я стою за дверью. Он медленно повернулся, безразлично взглянул на меня и вновь переключился на Антонию.
Лица у бесов какие-то недоделанные, словно кто-то из младших демиургов вылепил их вчерне, как первый прототип будущего Творения. Но хотя их черты несколько размыты, демонов легко отличить друг от друга, как и уловить выражение их лиц. Например, сейчас все они выглядели так, будто ждут не дождутся какого-нибудь изъяна в рассуждениях Антонии, неточной фразы, секундной душевной слабости, бреши. Они боялись ее. Не смели к ней приблизиться. Им казалось, что она испускает лучи негасимого света, и это их завораживало.
Когда видишь бесов самих по себе, отдельно от людей, больше всего сбивает с толку их пассивность. Вечно кажется, что они выжидают.  Дожидаются удобного случая.
Антония, как и тот бес, тоже заметила, что я стою за порогом. Оглянулась через плечо, улыбнулась и показала мне три пальца — мол, закругляюсь, еще несколько минут. Она подвела итоги, после чего все встали и начали по очереди обниматься друг с другом. По-моему, у них это называется поддержкой. Я обратил внимание, что одна женщина при этом едва не опрокинула стул, но стоявший за ней бес вытянул руку — конечность? лапу? копыто? — и удержал его. Однако все бесы пятились на шаг назад, когда Антония приближалась, чтобы обнять их хозяев.
Завораживающее зрелище, доложу я вам.
Антония с сияющей улыбкой вышла из гостиной, оставив группу за дверью (впрочем, пациенты и не спешили перебираться из тепла на холодную улицу). Она чмокнула меня в щеку, взяла за руку и повела в свой кабинет — крохотный чуланчик с телефоном и компьютером. Поставила на конфорку чайник, взяла две кружки и бросила в них по пакетику чая.
— Я знаю, — сказала она, все так же сияя.
— Откуда?
— Уильям! Да у тебя на лице все написано.
— Ничего подобного, — возразил я. — Оно у меня абсолютно невозмутимое.
— Тот, чье лицо не лучится светом, никогда не станет звездой.
— Ну почему ты постоянно донимаешь меня цитатами из Уильяма Блейка?
Антония наклонилась и двумя пальцами схватила меня за коленку:
— Ах ты, умничка! Умничка ты моя!
— Так, всё! Хватит! Я ведь даже не показал тебе чек.
— Да и незачем. Дай-ка я тебя поцелую.
Она грациозно изогнулась и села ко мне на колени. Потом сплела руки на моем затылке и пылко поцеловала меня в губы. В смысле, по-настоящему. Взасос. И целовала, пока не открылась дверь и не вошла ее сотрудница.
Прервавшись, Антония сказала:
— Карен, Уильям добился отсрочки! Снова даровал нам спасение. И в знак признательности я буду его трахать, пока у него член не посинеет. А потом твоя очередь.
Я хотел было отшутиться, но слишком уж опешил:
— Ну, это не обязательно…
Карен была слегка полноватой голубоглазой рыжухой — типичная рубенсовская женщина.
— От нее не отвертишься. Как и от меня. Чайник вскипел.
Карен сказала Антонии, что нужно срочно чинить отопление, и ушла. После чего Антония наконец-то слезла с меня, и я смог вручить ей чек.
Даже не взглянув на цифры, она помахала им в воздухе, словно просушивая чернила:
— Я уже ученая — не спрашиваю, откуда взялись деньги.
— И правильно. Иначе мне придется соврать.
Да, мне пришлось бы. Не рассказывать же ей, что часть этой суммы я сэкономил на школе Робби, а другую, и немаленькую, часть взял взаймы в собственном банке. Она не взяла бы чек, если бы узнала. Я старался не думать о том, что будет, если Штын не справится с работой или наш клиент сорвется с крючка. Случись одно или другое — и я окажусь в глубокой заднице.
— Даже если они от самого дьявола, мне плевать, — твердо сказала она. — В чем дело, Уильям?
— Да так, ничего.
— У тебя несчастный вид.
— Напротив, я счастлив. Я принес тебе обещанные деньги. Я на вершине блаженства.
— Это из-за твоей жены? Из-за нее? Брось.
— Она сама давно меня бросила.
— Привязанность — это зло, Уильям. Нельзя привязываться к людям больше, чем ко всем остальным вещам в этом мире.
Когда она смотрит таким вот пламенным взором, всегда что-то происходит. Глаза точно два огнива. Как будто я — охапка сухого хвороста, который она пытается разжечь. Это очень изматывает. Я встал и сам приготовил себе чаю, а то от нее, похоже, не дождешься.
— Ниспошли ему женщину, — воззвала Антония. — Умоляю, ниспошли ему женщину. Дабы избавила его от незримого червя, что реет во мраке ночном.
— Не знаю, с кем ты там разговариваешь, Антония, но лучше завязывай.
— Ты прекрасно знаешь с кем.
Надо было срочно менять тему.
— Антония, будь осторожнее. Ты же знаешь, мне приходится бывать во всех этих правительственных офисах. Встречаться с большими шишками. Я слышу там всякое. И время от времени — твое имя. Ты выставляешь их дураками. Они только и ждут, чтобы ты сгинула.
— Так было всегда.
— Ты их пугаешь. Они мечтают с тобой расквитаться.
Она помахала чеком:
— Но я ведь под защитой ангелов.
Я хотел было добавить, что она к тому же под хищным надзором бесов, но промолчал. Вместо этого я сказал, что мне уже пора. Мне и впрямь пора было возвращаться на работу. И я уже почти ушел, но Антония настояла на том, чтобы обнять меня.
Объятия затянулись. Но я не вырывался, потому что хотел, чтобы исходившие от нее тепло, золотистый свет и безудержная доброта пробрали меня до самых костей; потому что ее близость — глоток свежего воздуха в городском смоге; потому что ее несравненное участие было мазком яркой краски среди всех наших заскорузлых, серых лондонских душ; потому что, прижавшись ко мне и дыша мне в ухо, она как будто что-то нашептывала — что-то о спасении и надежде.

ГЛАВА 10

Уж и не знаю, зачем я ответил на письмо этой девицы. Из-за того ли, что Антония перестаралась с объятиями. А может, из-за того, что она молила Небо ниспослать мне женщину. Но написал я в ответ — просто чтобы сказать хоть что-то, — мол, нет, я не смогу с нею встретиться.
Вы слышали этот звук? Что-то вроде свиста, верно? Вот так, со свистом, я сам себе и заливаю. А в действительности я ответил, что тоже был рад познакомиться с нею тогда, в «Музейной таверне». Мне приятно, написал я, что мы оба знакомы с Антонией, и я рад, что она считает поддержку «Гоупойнта» стоящим делом. Потом я, кажется, принялся рассуждать о тяжелом положении бездомных, словно оно-то и было главной темой нашей переписки. И наконец, поблагодарив ее за винно-кофейное приглашение, я посетовал, что ужасно, просто катастрофически занят в эти дни, так что ума не приложу, как выкроить хоть немного времени.
Вот так-то. Я не сказал ни да ни нет. Я просто пожаловался, что не могу даже помыслить о «где» и «когда». А потом убедил себя, будто на этом все и кончится. Но по правде, сам того не ведая, я лишь поставил перед ней задачу, которую ничего не стоило решить. Вот через такие крохотные бреши и проникают бесы.
Она ответила на следующий день. Дескать, она помнит, как я упоминал, что работаю в районе Виктории (точно не упоминал); она буквально на этой неделе устроилась на временную работу как раз неподалеку (вот так совпадение); она даже знает поблизости прекрасный паб с отличным выбором La Belle Dame Sans Merci  (а на это я могу и клюнуть). Этот последний штрих, полагаю, она добавила, чтобы подчеркнуть: в день нашего знакомства она внимала каждому слову, слетавшему с моих уст.
«Какого черта ей надо?» — недоумевал я.
Прежде чем ответить, я выждал еще один день. И в итоге все же назначил ей встречу на время обеденного перерыва.
Между тем я беспокоился об Антонии. Она по-прежнему источала тепло и свет, но выглядела уставшей. Ведь ее жизнь — сплошной изнурительный бой и она не дает себе ни минуты передышки. Я спросил себя, что же с ней происходит, когда постояльцы день за днем пьют ее жизненные соки; да что там, даже я сам, обнимаясь с ней на прощание, лишаю ее живительных флюидов, высасываю их, отнимаю.
В связи с этим мне вспомнилась библейская притча об Иисусе и женщине, у которой не прекращались месячные. Она дотронулась до края его одежды, а Иисус почувствовал, что из него изошла сила. Я никак не мог понять, что все это значит: то ли менструальная кровь несчастной женщины действовала на Иисуса, как зеленый криптонит на Супермена; то ли какая-то положительная энергия перетекла от Него к ней; то ли Он отчитал ее, потому что не хотел, чтобы Его касалась женщина, которая была нечиста. Бессмысленно спрашивать об этом тех, кто объявляет себя знатоком Писания; ничегошеньки они не знают. Библия как таковая — довольно расплывчатая штука, и каждый читатель видит свой собственный спектакль по ее мотивам. Но что касается Антонии и праведников вроде нее, тут важно вот что: не обкрадываем ли мы их?
Уже на выходе из «Гоупойнта» она меня озадачила:
— Эй, странного же типа ты мне подкинул прошлой ночью.
— Какого еще типа?
— Шеймаса. Старого вояку. Ветерана войны в Заливе.
— Ах да. Ты не против?
— Нет, конечно. Но дела у него неважнецкие.
— Это да.
— Каждую ночь просыпается с криками. Да еще и обмочившись от страха. Постоянно честит кого-то брехуном.
— Нехорошо.
— Да не то слово.
— Хреново, чего уж там.
— Ага, но ведь нефть из залива исправно поступает на Запад, так что его кошмары — дело житейское. Когда же это кончится, Уильям?
— Никогда. Мы будем продолжать творить зло и убеждать себя, что это благо. Это называется «мыслить рационально».
Антония уставилась на меня — ну точно Уильям Блейк, глядящий на семилетнего трубочиста. Она так и пылала от любви. Иногда мне даже смотреть на нее больно. И я, помахав ей рукой, пошел на работу.

По пути в свой кабинет я забрал у Вэл телефонные сообщения.
— Как самочувствие? — спросила она. — Выглядишь побитым.
— Заходил в «Гоупойнт». После него всегда чувствую себя выжатым как лимон.
На самом же деле меня мутило от страха при мысли об этом чертовом займе.
— В воскресенье об Антонии вышла статья в одной из желтых газет. Якобы у нее были приводы в полицию. И она три года провела в психбольнице.
— А там не написано, что она бывшая подружка министра внутренних дел?
— Что, правда?
— О да. Но об этом они не напишут. Пока что.
Я уединился за рабочим столом. На нем лежала записка от младшего министра — меня призывали подтвердить, что я поддерживаю правительственную молодежную инициативу. Фигня, успеется. Еще там валялось это идиотское приглашение на презентацию книги. Я и не думал туда идти. В списке однокашников, с которыми мне хотелось бы встретиться вновь, Чарльз Фрейзер, прямо скажем, занимал не первое место.
В сущности, в нем было что-то отталкивающее. Я аж за милю видел слова «кандидат в самоубийцы», начертанные морщинами на его озабоченном лбу. С таким поведешься — от него и наберешься. Словом, тогда, в колледже, я планировал только выяснить, что за хрень он затеял, и не возиться с ним ни минутой дольше.

Как он и просил, я сунул ему бумажную салфетку. Не то чтобы он уверенно мною командовал, просто чуток шарил в психологии и верно рассудил, что больше я его бить не стану. Фрейзер просек: не успел я дать ему в рыло, как сразу же пожалел об этом.
Он уселся, запрокинул голову и прижал мою салфетку к носу, чтобы унять кровотечение.
— Мне до одного места, что ты там устроил на чердаке. Я только хочу знать, при чем тут я?
Фрейзер медленно покачал головой. Говорить ему было трудно. Кровь из носа теперь лилась прямо в горло, так что пришлось наклониться вперед.
— Ты не поймешь, — сказал он. Или что-то наподобие этого. — На тебе это никак не сказалось бы.
— Что? Что не сказалось бы?
Фрейзер лишь отмахнулся:
— Ты должен отвезти меня в больницу. Мне надо показаться врачу.
Я подошел к нему, присмотрелся к носу. Много крови, в основном спереди на футболке, но вроде бы не сломан. Я тронул его нос указательным пальцем.
Фрейзер заорал как резаный. Очевидная симуляция. Ничего страшного с его сопаткой не произошло — так я ему и сказал. Я схватил его за нос и подергал из стороны в сторону.
На этот раз он завопил еще громче, и у меня не осталось никаких сомнений: бьет на жалость, и только.
— Я сейчас в обморок хлопнусь. Хотя бы такси вызови. Трудно, что ли?
— Не бухти, Фрейзер! Я бью людей в нос не для того, чтобы через пять минут вызывать им такси.
Он встал, покачнулся, а потом, тяжело ступая и все еще прижимая к носу пропитанную кровью салфетку, побрел к выходу. Театральность происходящего просто бросалась в глаза. Был бы я хоть чуточку мстительнее, зарядил бы ему еще раз, да посильнее. Я последовал за ним в коридор.
Я думал, что он поковыляет к себе, и решил пойти за ним, но он устремился к выходу на улицу, а затем на автостоянку.
— Ты куда это лыжи навострил? — крикнул я.
Он снова от меня отмахнулся. Забрался в машину — «фиесту» с кучей вмятин и выхлопной трубой без глушителя — и завел двигатель. Переключая передачи свободной левой рукой и удерживая руль локтем правой, он с ревом вывел машину-горлопанку со стоянки.
Я вернулся к себе. Кровь забрызгала стену точно по диагонали. И еще ковер заляпала. Следующие сорок пять минут я с дотошностью лаборанта наводил в комнате порядок. Теперь, оглядываясь назад, я спрашиваю себя — неужто мне чутье подсказало, что кровь Фрейзера заразна?
Надеясь выкинуть все это из головы, я спустился в бар студенческого сообщества и загрузил в себя шесть пинт биттера.
— Что это у тебя на шее? — спросила девушка, стоявшая за стойкой. Это была Линди, наполовину китаянка, одна из тех пяти студенток с фотографий.
— Что?
— У тебя на шее. Похоже на кровь.
— Это не кровь.
— А что тогда?
— Кровь.
Я отвернулся от Линди и через пять минут ввязался с каким-то студентом в бессмысленный и ожесточенный спор о том, заслуживает ли Боб Дилан хоть одного доброго слова.
Вернувшись в Лодж, я увидел свет под дверью Фрейзера. Жил он, между прочим, как раз подо мной. Я по-прежнему был очень зол, а пиво лишь подогрело мой гнев, так что я решил зайти и потолковать с ним еще разок. Я собирался молотом обрушиться на его дверь, но что-то заставило меня постучаться очень тихо, едва ли не украдкой.
За дверью послышалась какая-то возня, затем все стихло. Я стоял и прислушивался. Казалось, он что-то собирает и прячет. Я постучал снова.
— Одну минуту! — крикнул он и почти сразу же открыл дверь, кивком приглашая меня войти.
Комната меня удивила. Стены были увешаны всякой всячиной: пожелтевшими книжными страницами, газетными вырезками, фотокопиями, в которых кто-то выделил отдельные строчки светящимся маркером. Но все это затмевал нос Фрейзера, раздувшийся, как тепличный помидор-переросток. Может, опять пиво виновато, но я с трудом подавил смешок. Фрейзер это заметил.
— Рад, что тебе весело. А вот в больнице подтвердили перелом, так что буду весьма признателен, если ты больше не станешь его трогать. Сказали, до свадьбы заживет, но мне все еще очень больно.
— Мне жаль, — сказал я.
— Извинения приняты.
— Я не извинялся! — возразил я.
— Ты же сам только что сказал.
— Я сказал, что мне жаль, но не извинялся. То есть мне жаль, но я не жалею, что его сломал. Что дергал — да, что сломал — нет.
— Да ты на бровях!
Я вздохнул. Он был прав: я выдул натощак шесть пинт пива. Я разыскал стул и плюхнулся на него.
— Выкладывай, — приказал я.
Он подбоченился и сердито вылупился на меня:
— Я-то выложу. Расскажу все как на духу. На самом деле мне до смерти хочется кому-нибудь рассказать. И я даже рад, что все открылось. Но я и слова не пророню, пока ты бухой.
— Рад, что открылось что?
— Узнаешь, когда проспишься.
— Не гони, давай рассказывай.
— Как только проспишься.
— Колись давай, а то я тебе второй нос сломаю.
— Послушай, ты пьян в стельку. Забудь об этом пока. Утром я тебе все расскажу. Но сейчас лично я ложусь спать. А ты как знаешь — можешь остаться тут, можешь уматывать.
С этими словами Фрейзер скинул туфли, стянул носки и завалился в кровать. То, что он лег не раздевшись, меня совсем не удивило. Он всегда и выглядел, и смердел так, будто спал в одежде, а теперь я в этом убедился. Он повернулся ко мне спиной и либо закрыл глаза, либо уставился в стену. Передо мной стоял выбор: стащить его с кровати или уйти.
Я еще раз осмотрел комнату. Листы из книг, вырезки и фотокопии на стенах намекали, что хозяин малость чокнутый. Мне было любопытно, что подумал об этом Дик Феллоуз. Более пристальный взгляд на этот неряшливый коллаж показал, что часть листков — футбольные турнирные таблицы; правда, они чередовались с отрывками из Библии, а конспекты соседствовали с красочной рекламой газонокосилок.
Фрейзер стал — или притворился, что стал, — посапывать. Может, такой звук получался из-за распухшего носа. Я подумал, не двинуть ли ему еще раз, да посильнее, скажем по ноге. Но все же оставил его в покое — пусть себе дрыхнет.

ГЛАВА 11

Вернувшись с обеда, Вэл сообщила мне, что какой-то человек приковался к ограде Букингемского дворца. Типичная, заурядная послеобеденная новость — что-то такое как раз и ожидаешь услышать, протирая штаны в одном из лондонских офисов. Между тем мне надо было позвонить младшему министру насчет этой злосчастной молодежной инициативы. Секретарь, бодро чирикнув, переключила меня на какого-то клерка — из тех, кто определенно не чирикает, зато усердно пудрит носы помощникам младшего министра. Тот сообщил, что начальника нет на месте.
— А это не он, случаем, приковался к ограде?
— Простите?
— Шутка. Невинная острота.
— С кем я разговариваю?
Я уже представился этому дурику, но все равно повторил свое имя, звание и номер.
— О, — наконец-то дошло до него. — Мы, собственно, как раз хотели узнать, можем ли рассчитывать на вашу поддержку.
— Я звоню именно по этому вопросу.
— Так да или нет?
— О господи, — едва не вскричал я. — Передайте ему, что я звонил. — И бросил трубку.
Бывают дни, когда ни до кого невозможно достучаться; тебя охватывает слабость, которая, спускаясь по позвоночнику, оседает где-то в районе коленок, так что даже просто встать — и то сил нет. Зато в такие дни можно без опаски перезванивать кому угодно, потому что те, кого ты не хочешь слышать, наверняка будут отсутствовать. Потом им, в свою очередь, придется перезвонить тебе — и так по кругу. У меня уже накопилось семь таких звонков. Есть в этом что-то от азартной игры: продолжаешь испытывать судьбу просто из интереса. Везение закончилось на восьмом — когда я позвонил скаутам. Они пытались замять неприятность с одним из членов правления, которого застукали за просмотром детской порнографии в интернете. Не повлияет ли это на их финансовые перспективы? — интересовались они. Меня так и подмывало огрызнуться: «Еще как!»
Мой мобильный ожил, когда я советовал им, как лучше подготовить заявление для прессы. Антония. Она очень редко мне звонила, а уж на мобильник и вовсе почти никогда.
— Привет, Антония. У меня тут разговор на другой линии. Давай я тебе перезвоню.
— Это очень важно, любовь моя.
То, как она сказала «любовь моя», заставило меня мигом избавиться от скаутов.
— Ладно. Что стряслось?
— Помнишь Шеймаса? Старого вояку, которого ты ко мне прислал?
— Да. А что с ним?
— У него кто-нибудь есть? Какая-то родня? Кто угодно?
— Блин, да я не знаю. Он либо по улицам шляется, либо торчит у тебя. Не думаю, что у него есть семья.
— Может, хотя бы знакомый найдется? Сейчас сгодится любой.
— Да что случилось?
— Он приковался к ограде Букингемского дворца.
— Ого, так это он! Я уже наслышан.
— Все гораздо хуже, чем ты думаешь. Его пытались отцепить, но он заявил, что на нем бомба.
Меня бросило в жар. Затем я вспомнил об Отто.
— Антония, есть один парень. Служил с ним в Персидском заливе. Надеюсь, он сможет помочь.
— Я сейчас возле дворца, вместе с полицией. Шеймас сказал им, что он из «Гоупойнта», и они меня сюда привезли. Мы в тупике. Они не знают, блефует он или нет. Но если с ним удастся поговорить, возможно, что-то прояснится.
— Сейчас позвоню Отто. Ты там будешь? Я скоро.
Антония продиктовала мне номер начальника полиции, чтобы я мог сообщить ему, когда буду на подходе. Я позвонил в магазин игрушек Отто. Нарвался на автоответчик с дурацким хохочущим полицейским. Оставил сообщение, и Отто, к счастью, сразу же перезвонил. Я рассказал ему, в чем дело, и мы договорились, где встретимся, чтобы вместе рвануть к месту происшествия.
Я знал, что Отто никак не добраться до центра быстрее, чем за сорок пять минут, так что закончил работу: порекомендовал скаутам отмежеваться от педофила и вообще держаться подальше от коротких штанишек. Не успел я натянуть пальто, как вновь зазвонил телефон. Вэл взяла трубку и прошептала, что это пудронос младшего министра. Во всяком случае, мне так послышалось. Я отмахнулся и, уходя, услышал, как она елейно врет, будто меня уже нет.
Я поймал Отто у станции метро «Виктория», и мы поспешили ко дворцу. Полиция перекрыла улицы Беркейдж-Уок и Конститьюшн-Хилл, оттеснив солидную толпу зевак за мемориал королевы Виктории. Полисмен в бронежилете вытянул руку, преграждая нам путь, но я назвал ему фамилию и номер начальника, и он, переговорив по рации, позволил нам пройти. Нас сопроводили в командный пункт.
Антония, накинув форменную куртку с чужого плеча, о чем-то беседовала с командующим. Они стояли у служебного «лендровера» в окружении вооруженных до зубов полицейских в бронежилетах. Едва ли не у каждого были наушники и микрофоны. Вдали, у ограды, маячила одинокая фигура Шеймаса — точнее, только голова, так как его обложили мешками с песком, отгородив и от нас, и от дворцовой площади.
Антония представила меня высокому седовласому мужчине с лошадиным подбородком и озорным выражением лица.
— Оказывается, мы вместе учились в школе, — сказала Антония.
— Да ну? Ты и Шеймас?
— Нет, — сказал командующий, потирая большие белые руки. — Мы с Антонией.
В этом она вся. Дай ей две минуты, и она с кем угодно найдет общий язык. Пять минут — и этот командующий уже в ее команде. Они оба смотрели на меня так, будто ожидали, что я тоже начну болтать о славных школьных денечках, но затем командующий спохватился:
— Вы тот самый его знакомый?
Я сказал, что нет, и предъявил ему Отто.
— Мы вместе воевали в заливе, — сказал Отто, как будто извиняясь.
— Он сказал, что на нем бомба. Он умеет обращаться со взрывчаткой? — спросил командующий.
— Да. Он был старшим сержантом. Знает понемногу обо всем. Но бомбы на нем нет. Я в этом уверен.
— Вашей уверенности мне недостаточно, — отрезал командующий.
— Он не террорист. Дайте мне поговорить с ним. Кроме меня, у него никого нет. Я уж сумею его утихомирить.
Командующий поднял очи горе — к небу, обложенному разбухшими темными тучами. Казалось, прежде чем снова встретиться глазами с Отто, он прикинул, велика ли вероятность дождя. Тучи тяжело ворочались у нас над головами.
— Он просто бродяга, — не унимался Отто.
— Ладно, посмотрим.
— Вы уж с ним поделикатней, — попросил Отто. — Этот мужик прошел через ад.
— Ладно, идите потолкуйте с ним, — распорядился командир.
— Я с вами, — сказала Антония.
Отто посмотрел на нее и сказал:
— Нет. — Затем повернулся ко мне и сказал: — Пошли.
Я взглянул на командующего. Он кивнул. Только теперь до меня по-настоящему дошло, что может произойти, если бомба и правда существует. Но, как и Отто, я знал, что у бывшего солдата на это нет ни средств, ни возможностей. И мы вдвоем подошли к прикованному Шеймасу, на которого были нацелены телекамеры и тысячи глаз.
Мы остановились у самых мешков с песком. За оградой, позади Шеймаса, королевские гвардейцы в меховых киверах стояли на посту с тем же невозмутимым видом, с каким они каждый божий день красуются перед туристами. Вся эта суматоха ни на йоту не поколебала их распорядка. «Как это по-английски! — подумал я. — Чисто английский идиотизм». Что бы ни случилось с нами здесь, за оградой дворцовой площади, — через час они, без сомнения, с обычной помпой проведут церемонию смены караула.
— Шеймас! — крикнул Отто. — Хули ты творишь?
— Кто там? — каркнул голос из-за мешков.
— Это я, дружище, Отто.
— Отто? Что ты тут делаешь?
— Куда интересней, что ты  тут делаешь, Шеймас. Можно мне подойти на пару слов?
— А кто это с тобой?
— Один мой приятель. Ты его знаешь. Мы можем подойти и поговорить по душам? Обсудить тактику. А, Шеймас? Что скажешь?
— Я не против.
Отто повернулся к полицейским, столпившимся за «лендровером», и просигналил им, подняв оба больших пальца. Мы вошли в закуток, огороженный мешками с песком.
Шеймаса было не узнать: он обрил голову. Из-под его шинели выпирало что-то громоздкое. Все это мне ни капельки не понравилось. Интересно, подумал я, с чего Отто надумал взять с собой именно меня?
— Черт, ну и заварил же ты кашу, — сказал Отто.
Шеймас воззрился на меня. Его глаза искрились льдом. Мне вновь вспомнился Старый Мореход, и я спросил себя, суждено ли мне увидеть еще одну свадьбу.
— Кто это?
— Мы уже встречались, Шеймас. Я направил тебя в «Гоупойнт».
— Впервые вижу, — сказал он, сморщив обветренный нос.
— Сигаретку будешь? — спросил Отто. — Давай курнём. Держи.
— Покурю, если угощаешь. Отчего ж не покурить.
Отто зажег сигарету и передал ее Шеймасу. Потом засмолил свою. Я не курю, но тоже стрельнул одну.
— Ну, рассказывай, что все это значит, — спросил Отто.
Шеймас постукал пальцем по ноздре:
— Спецоперация.
— Нет, Шеймас, это не операция. Мы больше не проводим никаких операций — ни ты, ни я. Мы теперь штатские. Оно и к лучшему.
— Не в том дело.
— А в чем?
— Все сплошная наебка, так? Вот в чем дело.
Отто посмотрел на меня и утер пальцем нос.
— Ну а что там насчет бомбы? Что у тебя под шинелью? Ведь ничего особенного, да? Ну признавайся, ничего ведь? И вообще, чего ты добиваешься, а?
— Аудиенции с королевой. Хочу рассказать ей, что мне известно.
— Кому? Королеве? Шеймас, на таких, как мы с тобой, королеве насрать.
— Я чертовски верно служил этой гребаной королеве. И теперь хочу рассказать ей о том, что знаю. А если ей западло сюда спуститься, то пусть скачет разорванной сракой в Бирмингем. — Что бы ни означала эта фраза, Шеймасу она показалась невероятно забавной. Он запрокинул голову и расхохотался: — Ха-ха-ха-ха-ха!
Отто снова посмотрел на меня:
— Скажи ему, что королева не придет. Скажи, что занята: лопает пироги во дворце. Хлопот полон рот.
— Он прав, Шеймас, — подтвердил я. — Королева сюда не явится.
Старый служака опустил глаза и оглядел усыпанный песком тротуар.
— М-да, — серьезным тоном сказал он. — Насвинячили. Может, пока суд да дело, приберемся тут, а?
И уставился на меня. Похоже, насчет уборки он не шутил.
— Понимаешь, — сказал он мне, — девчушку-то убили. Взяли и грохнули. Это факт. Все знают.
— Какую еще девчушку, Шеймас?
— Диану. Принцессу Ди. Не хотели, чтоб за араба выходила, понял? Такая милая девушка! Я ведь знал ее. Все насчет противопехотных мин. Расспрашивала меня про эти мины, ну.
— Ясно, — кивнул я, хотя понятия не имел, к чему он клонит. — Теперь ясно.
— Скажи королеве, чтоб шла сюда, ко мне. Ей надо со мной покумекать. Пускай только подмигнет, и я все пойму.
— Что поймешь?
— Это уж наше с ней дело. Королева почем зря мигать не станет, верно? Так что, если она придет и подмигнет, я сразу соображу, что к чему.
Бред какой-то. И ни малейшей зацепки. Я пытался придумать, что бы еще такого сказать, как вдруг Шеймас резко придвинулся ко мне. Его глаза бешено сверкали. Как изморозь на солнце.
— Страшное дело, а? — сказал он. — Пытаюсь надыбать чашечку чая.
Я вздрогнул. Эти же самые слова он прокаркал из темного дверного проема тем утром, когда я посадил его в такси и отправил в «Гоупойнт». Казалось, мы на мгновение вернулись туда, попав в какую-то пространственно-временную петлю.
Потом я услышал, как Отто сказал:
— Раз плюнуть, дружище, я добуду тебе чайку.
Отто подмигнул мне. Вряд ли он ожидал, что Шеймас заметит это, но тот заметил — и окаменел. Затем в его лице что-то изменилось. Он переводил взгляд с меня на Отто с таким видом, будто заподозрил, что мы в сговоре. Вроде бы пустяк, понимаю, но я отчаянно жалел, что Отто сделал это.
— Нет, — сказал Шеймас. — Пусть он идет. А ты побудь тут со мной.
Я не возражал против роли посыльного.
— Какой тебе, Шеймас? С молоком? С сахаром?
— Молоко и три сахара. И чашечку для Отто, да? Он никогда меня не подводил. Заслужил чашку чая. Старый приятель… Да, и держи-ка. Мне больше ни к чему.
Он вручил мне какой-то цилиндрик, обернутый в грязный красно-белый клетчатый платок с бахромой — традиционный арабский шемаг.
— Сейчас не смотри, — сказал он. — Там все, что я знаю. Суй в карман, потом поглядишь.
Пререкаться я не стал — подчинился его указаниям и медленно зашагал обратно к командному пункту. Тем временем полицейские и Антония не сводили с меня глаз. Только сейчас я заметил в тени снайперов, нацеливших на Шеймаса скорострельные винтовки. По-моему, это уже перебор. Впрочем, нельзя же забывать и о королеве.
Я подошел к полицейскому «лендроверу» и остановился. Командующий, Антония и все прочие молча на меня уставились.
— Хочет чашечку чая, — сказал я.
Кто-то шумно стравил воздух сквозь зубы.
— Просит, чтобы три сахара, — виноватым тоном продолжал я.
— Это можно, — сказал командующий. Он зыркнул на подчиненных, и один из них тут же метнулся выполнять. — Мы тут, случается, проводим по нескольку дней, поэтому чайком запаслись. Как думаете, есть у него бомба?
— Трудно сказать, — признался я. — Отто считает, что нет. У него что-то торчит под шинелью, но что именно — не поймешь.
Я слышал голоса Шеймаса и Отто — они раздавались из индукционной петли, которая лежала позади «лендровера». Были здесь и видеокамеры. Значит, пока я был там, отсюда следили за каждым моим словом и жестом. Прибыл чай — два пластиковых стаканчика.
— Продолжайте с ним говорить, — распорядился командующий. — Это все, что от вас требуется.
Чай был до того горячий, что обжигал пальцы сквозь тонкий пластик. Я кивнул, развернулся и, стараясь не расплескать, пошел к ограждению. Вдруг перед глазами что-то блеснуло, и я едва не упал навзничь, заливая кипятком себя и все вокруг. Оглушительный грохот поглотил все прочие звуки, а в небо стал ввинчиваться штопор черного дыма.
По всей округе взвыла автомобильная сигнализация. Где-то зазвенел старомодный механический звонок; полицейские кинулись врассыпную. У меня подогнулись колени. В воздухе завоняло чем-то вроде нашатыря. Я попытался подняться, однако ноги стали какими-то ватными, и я растянулся на земле.
Подбежала Антония, помогла мне встать. Мы оба посмотрели туда, где только что стояли Отто и Шеймас. Ограда в том месте страшно искорежилась, а сверху повисло круглое черное облако; оно почти не двигалось, словно воздух оцепенел от ужаса. Антония напряженно вглядывалась в мое лицо, и ее глаза сами были как два серых грозовых вихря.
Автомобили все так же выли втуне; по-прежнему метались туда-сюда полицейские; вопили люди, толпившиеся за статуей Виктории. Я ни с того ни с сего глянул вдаль, за мешки с песком, на гвардейца в серой шинели и меховом кивере.
Он шевельнулся. Считается, что их невозможно расшевелить. А этот шевельнулся.

ГЛАВА 12

Полицейские велели нам оставаться на местах, но Антония сказала: «Черта лысого», и мы улизнули, пользуясь всеобщей суматохой.
— Если не уйдем сразу, — пояснила она, — они тут до вечера нас будут мариновать и допрашивать.
Я восхитился. Меня всегда восхищают люди, способные принять решение в минуту вселенской паники.
Она проводила меня домой. Хотела убедиться, что со мной все в порядке. Где-то в районе Пимлико нам удалось поймать такси. Когда мы вошли, Антония поставила чайник. Но я сказал, что чая с меня на сегодня достаточно, открыл великолепное «Пфайфер винъярд пино нуар» и — стыд и срам! — жадно к нему приложился. Налил бокал Антонии, пока не выхлестал всю бутылку сам, — это же как-никак мой любимый сорт.
— Для меня они все на один вкус, — отмахнулась она.
— Сперва попробуй, — рассердился я. — Вечно люди делают вид, что не в состоянии отличить говно от конфетки.
Она едва заметно улыбнулась и приняла бокал.
— Какого черта он забрал с собой Отто? — спросил я.
— А ты уверен, что бомба взорвалась не случайно?
Я пристально смотрел на нее. Вокруг ее глаз начали появляться морщинки. Говорят, такие бывают от смеха, но в случае Антонии — скорей уж от слез. А еще ей не помешала бы ванна. В смысле, по-настоящему, как следует понежиться в горячей воде с пеной. Смыть всю пыль бесприютности, осевшую на ней за столько лет.
Вот что я хотел сделать с Антонией: раздеть, положить в ванну и ласково, не спеша тереть ее губкой, пока вся эта короста — скорлупа из въевшейся грязи, непосильной заботы, изношенного сострадания — не лопнет и не спадет с нее, обнажив розовое тело; укутать ее полотенцем и оставить здесь, рядом со мной, где мы сможем вдвоем отгородиться от всех, укрыться от бурь и невзгод.
Антония встала и принялась, потягивая вино, исследовать мое жилище: рассматривать гравюры на стенах, трогать вещи.
— А что, неплохо ты тут устроился.
Может быть, вот он, удачный случай, чтобы сказать ей — сойди с креста, живи со мной? Антонию не назовешь красавицей, но она — свет этого мира. Похитить ее из юдоли скорбей, владеть этим сокровищем безраздельно — что может быть лучше?
— Это мое убежище.
— И от кого же ты убегаешь?
— От бесов.
— Ах да. Кругом же одни бесы.
— Зря смеешься. Тот же Шеймас кишел бесами, точно вшами. Так что бомбу он взорвал неспроста.
— Давай-ка я расскажу тебе, что сделал Шеймас. От вшей он перед смертью избавился — обрился наголо. Он — жертва, Уильям, но не бесов, а злых людей, пославших его в ад, который они сами же и устроили; людей, убедивших его, будто он действует во благо. Но когда Шеймас узнал, что его обманули, он не смог этого вынести. И потому покончил с собой.
— Но Отто был его лучшим другом. Он сам так сказал. Зачем было убивать и Отто?
— Он его защитил, — сказала она. — От этого мира.
— Ты чокнутая.
— Ты не первый мне это говоришь.
— Не хочешь остаться? В смысле, на ночь? У меня есть свободная комната.
— На кой тебе чокнутая в доме? Нет, я бы осталась, Уильям, но не в свободной комнате. Я бы тебя с удовольствием трахнула, но ты ведь невесть что возомнишь.
Я чуть не уронил бокал.
— Что?
— Ты из тех, кто чересчур серьезно относится к сексу. Для людей типа тебя постель — нечто сакральное. Ты слишком легко привязываешься. Так что нет, я не останусь. Спасу тебя от тебя самого. Кто-нибудь тебя заарканит, но это буду не я.
Потом Антония сказала, что ей пора возвращаться в «Гоупойнт». А то там начнется переполох и всяческое смятение. Она поставила бокал, чмокнула меня и была такова. Я подскочил к двери, крикнул ей вслед, что вызову такси, но она лишь отмахнулась и пропала в ночи. А я так и застыл на пороге, недоумевая, кто и за каким чертом поднял тему секса и кто из нас кому только что не дал.
Женщины! Ей-богу, легче понять теорему Минковского о четырехмерном пространстве.
Я вернулся в дом, включил телевизор и прошелся по каналам. Довольно быстро наткнулся на репортаж с места происшествия. Двух человек, не называя имен, объявили погибшими. Телекамеры стояли на приличном расстоянии от воронки, огороженной полицейской лентой. Если что-то и осталось от Шеймаса и Отто, смотреть там было не на что. Я испытал некоторое потрясение, увидев на экране себя — всего несколько кадров из нашего разговора с Шеймасом. Это были те самые мгновения, когда он вручил мне сверток и я всем телом развернулся к нему, загораживая его руку от камер. А потом начался такой бедлам, что сверток напрочь вылетел у меня из головы, и только теперь, благодаря этой передаче, я о нем вспомнил.
Я вырубил телик и подошел к пальто. Вот она, эта штука, в кармане: цилиндр, завернутый в красно-белый арабский платок. Шемаг был завязан тугим причудливым узлом, и мне пришлось потрудиться, чтобы его распутать.
Штука оказалась школьной тетрадью, плотно скрученной в трубку. Я похлопал по ней ладонью, выпрямляя, и открыл. На первой странице — четкий рисунок простым карандашом, похожий на военный герб. Стилизованный, как эскиз татуировки. Три пера внутри веревочной петли, наверху — корона. А под этой композицией, все в каллиграфических завитушках, два простых слова: «Ich dien». Я знал, что в переводе с немецкого это значит «Я служу». Весьма неплохо нарисовано. А ниже еще одна картинка — бабочка. Хотя это был всего лишь карандашный набросок, я сразу понял, какая бабочка там изображена, — красный адмирал.
Но остальные страницы были густо исписаны неразборчивым бисерным почерком. Заполнена каждая строчка, а кое-где даже промежутки между ними. Так мелко, что и не понять ничего.
Я напряг глаза и попытался прочесть несколько слов. Не то чтобы из этого совсем ничего не вышло, но если я хотел расшифровать тетрадь целиком, то впереди была большая работа, в которой весьма пригодилась бы мощная лупа.
Ясно было, что рано или поздно со мной свяжется полиция. Я не знал, видели они или нет, как Шеймас передавал мне тетрадь, но ведь камеры были повсюду, так что, просматривая записи, они наверняка это обнаружат. Если, конечно, я не загородил руку Шеймаса и от полицейских камер тоже.
Я прервал этот поток мыслей и спросил себя: а в чем, собственно, дело? Почему бы не снять трубку и не позвонить в полицию? И сказать им: так, мол, и так, Шеймас передал мне тетрадку с каракулями, не желаете ли взглянуть? Но нет, это в мои планы не входило. Сам не знаю почему, но я определенно не хотел отдавать им эту штуку.
Шеймас отправил меня за чаем лишь для того, чтобы уберечь эти записи. Чаевничать он и не собирался. Он все рассчитал и прекрасно знал, кто я такой: тот самый деловой хмырь, который направил его в «Гоупойнт». Шеймас твердо решил прихватить с собой Отто, но документ должен был уцелеть. Поэтому в последние минуты перед смертью он сделал выбор, доверив тетрадь мне.
И прежде чем отдать ее в чужие руки, я выясню, что он там написал.
Я уже давно переоборудовал свободную комнату в мини-офис, чтобы спокойно работать дома. Там-то я и провел почти два часа, переснимая дневник Шеймаса. Задачка оказалась непростой. Чем мельче текст, тем более четкими должны быть снимки, а моей технике временами не хватало разрешения. Но наконец все было готово. Я сунул фотокопии в стол, набитый банковскими отчетами, и приготовился засесть за расшифровку оригинала.
Перед тем как вернуться в гостиную, я прихватил лупу с хорошим увеличением, которую всегда держал под рукой для наших книжных дел. Открыл новую бутылку «пино нуар», вставил в плеер компакт-диск «Крафтверк», включил лампу, удобно устроился в кресле.
И тут зазвонил телефон.
Полиция. Женщина из СО-13 — антитеррористического отдела столичной полиции. Это, разумеется, означало, что они считают Шеймаса террористом, а не психически больным отставным военным, каковым он и был на самом деле. Женщина на проводе заявила, что они пытались разыскать меня с той самой минуты, как прогремел взрыв. На что я ответил: видать, плохо пытались — я уже несколько часов сижу дома. Она пропустила это замечание мимо ушей и сказала, что ко мне сейчас же кого-то направят.
— А не может это подождать до утра?
— Боюсь, что нет, — ответила она. — Пожалуйста, оставайтесь там, где находитесь, пока мы вас не опросим.
Опросим. Так и сказала. Из этого как будто следовало, что они не считают меня сообщником Шеймаса.
Я подошел к стеллажу и спрятал тетрадь за рядом книг в мягких обложках. Снова включил телевизор — убить время, пока ко мне не придут, а заодно узнать что и как. Взрыв у дворца по-прежнему был гвоздем программы. Но я знал, что уже через пару часов старый служака потерпит еще одно поражение — в битве с безразличием.
Меж тем, пока я ждал, мне в голову закралась постыдная мыслишка: один из двух наших клиентов мертв. Иначе говоря, торг нужно срочно закрывать в пользу Эллиса. Ведь если сорвется и с ним, охоту на покупателя придется начинать заново — а это, возможно, история не на один месяц.
Я прождал до часу ночи и лег спать. В дверь так никто и не постучал.

ГЛАВА 13

На следующее утро я не осмелился выйти из дому. По распоряжению Особого террористического отдела полиции (или как там он называется) мне следовало дожидаться, пока кто-то не явится ко мне с вопросами. Очень похоже на домашний арест. Мое терпение кончилось на середине завтрака, который состоял из миски хлопьев «Спешл кранч» (средний возраст наградил меня хроническими запорами, так что хлопья «Спешл кранч» нашли в моем лице преданного и восхищенного поклонника). Отставив миску, я набрал вчерашний номер — 1471. Но, как я и думал, полусекретные агентства не так просты, чтобы оставлять свой телефон на определителе.
Мне не терпелось узнать, когда же они наконец придут. Конечно, я мог плюнуть на все это и заняться своими обычными делами, но, как бы абсурдно это ни было, такое поведение казалось мне крайне подозрительным. Я схватил телефонный справочник и нашел в нем номер столичной полиции.
— Здравствуйте, — сказал я сотруднику, который принял звонок. — Могу я поговорить с кем-то из антитеррористического отдела «СО-тринадцать», или как там он называется? Будьте добры.
— А кто спрашивает?
Мне пришлось назваться, дать свой адрес и телефонный номер, и лишь тогда было позволено объяснить, чего я хочу. После чего меня уведомили, что мое сообщение передано куда следует и вскоре мне перезвонят. Не успел я покончить со «Спешл кранч», как ожил телефон. Женщина из СО-13 сказала, что ко мне зайдут до полудня.
— Полудня? — переспросил я. — Давненько я не слыхал этого слова. Обычно говорят «до обеда».
— До свидания, — сказала она.
В тот же миг, когда я повесил трубку, позвонили в дверь. И действительно, то был джентльмен, который показал мне удостоверение и заявил, что он из СО-13.
— Черт, вот это скорость!
— Не понял?
— Шучу.
Наверное, это хрустящие хлопья привели меня в легкомысленное расположение духа при таких, мягко говоря, гнетущих обстоятельствах. Как бы там ни было, джентльмен наградил меня взглядом, в котором читалось: «Нам в Особом отделе террора не до шуток».
— Не изволите зайти?
Полицейский оказался рыжим (точнее, медновласым) типом с аккуратно подстриженной бородкой и невозмутимым взглядом ясных голубых глаз. Очень малого роста, в длиннющем пальто, которое он наотрез отказался снимать, хоть я и предупредил его, что батареи в квартире работают на полную катушку. Он достал из кармана старомодный блокнот на пружинке и шариковую ручку. И началось: откуда я знаю Шеймаса? Как мы с Антонией оказались на месте происшествия? Откуда я знаю Отто? Особенно его интересовало каждое слово, сказанное Шеймасом, когда мы с ним и Отто втроем стояли у ограды. И я выложил все, вплоть до королевы, лопающей пирог.
— Шеймас сказал, что он намерен открыть королеве какую-то тайну.
— Что за тайна? В чем она заключалась?
Я кашлянул:
— Понятия не имею. Наверное, никакой тайны и не было — если, конечно, он не имел в виду, что вы, ребята, грохнули принцессу Ди. Но вы же ее не убивали, правда? Вы уверены, что не хотите снять пальто? Вам должно быть чертовски жарко.
— Почему вы решили, что не было никакой тайны?
— Послушайте, этот Шеймас — бездомный бродяга. Нездоровый психически.
— Он вам что-нибудь дал?
— Нет. С чего бы вдруг?
— Вы совершенно уверены, что он ничего вам не давал перед самым вашим уходом?
— Вполне уверен, а что?
— У нас есть свидетель, который видел, как некий предмет перешел из рук Шеймаса в ваши.
— Свидетель? Какой еще свидетель?
— Гвардеец, стоявший на посту у дворца. Он находился примерно в ста пятидесяти ярдах от вас, но утверждает, что ясно видел, как Шеймас вам что-то передал.
Понятно. Значит, тот самый гвардеец. Я хлопнул себя по лбу, будто только что вспомнил:
— Точно! — Я вскочил с кресла, и полицейский тоже. — Из-за этого взрыва совсем из головы вылетело. Он дал мне какой-то сверток. Наверняка так и лежит в кармане пальто.
Я вышел в прихожую, хваля себя за то, что предусмотрительно сунул свернутый шемаг обратно в карман, причем без тетради. Детектив шел за мной по пятам. Сначала я обшарил левый карман, затем «нашел» платок в правом.
— Вот он. — Я сделал вид, будто хочу развернуть платок. — Интересно, что же там такое?
Детектив потянулся за свертком, но я проворно отскочил в сторону.
— Вы должны отдать его мне, мистер Хини.
— Что, и посмотреть нельзя? Все-таки он мне его дал.
— Сожалею, но это улика. Возможно, позднее мы его вам вернем.
На мгновение у меня мелькнула дурацкая мысль поднять сверток повыше и подразнить его, как хулиганы в школе изводят малышей, заставляя их прыгать за ранцем. Потом я уступил.
— Благодарю, — сказал джентльмен.
С этими словами он вернулся в гостиную, чтобы забрать блокнот и ручку. Похоже, больше от меня ничего не требовалось.
— Теперь мне можно выходить из дому? — спросил я.

Мне и впрямь не терпелось обрести свободу передвижения, потому что на обеденный перерыв у меня была назначена встреча. Я все же согласился пообедать вместе с Ясмин, той загадочной красавицей из «Музейной таверны», — хотя сам до сих пор не понимал, как и почему это получилось. И зачем нам с ней, собственно, встречаться. Меня неотступно терзала мысль, что именно это люди и называют свиданиями.
Во всяком случае, когда я шел в «Герб водопроводчиков», мне было не по себе. Это всего лишь небольшая грязноватая пивнушка на Лоуэр-Белгрэйв-стрит, но после диких окрестностей Виктории она сулила приятную смену обстановки. Половина завсегдатаев наверняка торчала здесь и в ту достославную ночь в 1974-м, когда окровавленная, обезумевшая от ужаса леди Лукан ворвалась в зал сразу после того, как лорд Лукан убил горничную и дал деру. Наши славные аристократы и мухи не обидят, не так ли? Что ж, паб как паб, хотя время от времени я и ловил на себе взгляд этой призрачной леди.
В общем, она уже была на месте — пришла заранее, чтобы застолбить нам столик в этом битком набитом заведении. Ясмин, а не леди Лукан.
Она улыбалась. На столе меня дожидался бокал красного вина, причем того же оттенка, что и ее губная помада. Не исключено, что это неспроста. Уловка. Свет, лившийся из-за барной стойки, тепло бликовал, отражаясь в бокале и в ее глазах. Мне показалось, что волосы у нее стали темнее, чем тогда, в «Музейной таверне»: новый, более насыщенный каштановый цвет подчеркивал белизну кожи. Красивое платье оставляло открытыми руки и плечи. Обнаженная рука покоилась на медно-красном столике. Тонкий, но дорогой с виду браслет на запястье притягивал внимание к бледной коже и мелким голубым прожилкам вен на сгибе локтя.
Я сел и размотал шелковый шарф. Ясмин неотрывно смотрела на меня. Выбирать напиток не было нужды, и, лишенный этого ритуала, я в растерянности бродил глазами по бару, картинам на стене — да по чему угодно. Наконец я снова взглянул на Ясмин, и, клянусь, она повела бровью. Едва заметно.
— Итак, — сказал я.
— Итак, — сказала она.
— Отлично выглядишь, — выдавил я.
— Спасибо. — Она чуть повыше подтянула тоненькую бретельку.
— В меню уже заглядывала?
Рядом с ее прелестной рукой, белоснежной и голубовенной, лежали две большие картонки меню. Я схватил одну, и мне повезло: она раскрылась надвое, так что я мог хоть ненадолго укрыться. Когда я вынырнул обратно, чтобы высказать предпочтение багету, Ясмин сидела, подперев рукой подбородок, и все еще улыбалась. Она подозвала официанта и заказала по багету каждому.
— Прости, но я позабыл, по какому поводу встреча, — сказал я.
Она притворилась, будто чуть не охнула.
— Ха-ха! — продолжила она. — Ха-ха!
Не знаю уж, что ее так насмешило: я ведь спрашивал всерьез. Кажется.
— Я к тому, что не помню, кто кого сюда пригласил: я тебя или ты меня.
— По-моему, мы пригласили друг друга.
— Да ну?
— Ну да.
Она сверкнула глазами, и это мне кого-то напомнило. Ума не приложу кого. Я решил не брать в голову. У нее весьма оживленные глаза. Я имею в виду, что у некоторых людей взгляд тусклый и застывший, а ее глаза постоянно мерцали и двигались. Почему-то подумалось о компьютерных кодах, которые прячутся за изображением на мониторе. Мне больше нравилась мысль, что у нее это от живости ума, а не что-то автоматическое.
Почти все посетители паба были в деловых костюмах. Я спросил Ясмин, где она работает, и она вкратце рассказала. Я спросил, давно ли она там работает, и она ответила: даже слишком. Очевидно, эта тема казалась ей скучной, так как она все время пыталась перевести разговор на меня. А я раскусил этот трюк и, в свою очередь, отвечал ей тем же. Время от времени Ясмин изящно — и наверняка машинально — подтягивала бретельку платья. Уверен, что без малейшего умысла, однако этот непроизвольный жест постоянно возвращал мой взгляд к ее рукам и шее.
Принесли багеты. Прежде чем начать, я уточнил:
— А ты уверена, что не ты меня пригласила? В смысле, сюда.
— Ну да, но я откликнулась на твой призыв.
Это заставило меня призадуматься.
— На мой призыв?
— Ага. То, как ты на меня посматривал. Тогда, в «Музейной таверне».
— Очень жаль, — небрежно сказал я, — но не думаю, что я как-то особенно на тебя посматривал. Тогда, в «Музейной таверне».
— Неужели? — ответила она в тон мне, безупречно непринужденно. — Видимо, я ошиблась.
Я мысленно вернулся в тот день. Скрывать свои мысли и чувства я мастер — и точно ничем себя не выдал. Да и выдавать особенно было нечего. За исключением того, что я нашел ее привлекательной и позавидовал Эллису, у которого с ней, очевидно, что-то было. Но этого она никак не могла заметить. И у меня снова возникло гадкое подозрение. Что, если Эллис подослал ее шпионить за мной? Например, выведать что-то насчет книги. По крайней мере, это объяснило бы ее неестественный интерес к моей персоне.
— Как там братец Эллис? — невозмутимо спросил я.
— Братец Эллис? Откуда ж мне знать? Мы давно не виделись.
— Правда? Вы больше не встречаетесь?
— Вообще-то, я с ним никогда и не встречалась. Мы просто дружили.
— Дружили, значит…
— Ты его недолюбливаешь, да?
— Предпочту остаться без ушей, чем слушать его стишки.
— Ну, как я уже сказала, он в прошлом.
— А что в будущем?
Она взглянула на меня. И это был очень долгий, пристальный взгляд.
— Ты веришь, что иногда люди способны обходиться без слов? Взять тот день в «Музейной таверне»… Ты смотрел на меня — и говорил. Не раскрывая рта.
— Правда? Ну и что же я говорил? Не раскрывая рта.
— О нет, сегодня я не скажу. Когда-нибудь расскажу. Но не сегодня.
Я рассмеялся. Но не тем смехом, каким смеются из вежливости, или потому, что так принято, или особым смехом для поддержания беседы, которая не клеится. Это был настоящий непринужденный хохот, каким я не смеялся, разговаривая с женщинами, уже бог знает сколько лет.
— Чудная ты, Ясмин! — сказал я.
— Вот-вот. А у тебя бокал пустой. Закажем еще?

ГЛАВА 14

На следующее утро, когда Фрейзер проспался после кровотечения, а я очухался после своих шести пинт пива, я заявился к нему опять. Он был уже на ногах. Он предложил мне оценить ущерб, который я нанес его носу. Последний окрасился в бордовый цвет, но мне было не до сочувствия. Я ждал разъяснений.
— Мне надо поесть, — сказал он. — Поговорим по пути в столовую.
Столовая находилась в одном из больших зданий красного кирпича, стоявших несколькими сотнями ярдов выше по Аттоксетер-Нью-роуд. Путь туда лежал мимо викторианского кладбища, населенного каменными ангелами и отгороженного от тротуара черным железным забором. Затем нужно было взобраться на невысокий холм, а оттуда уже недалеко до женского общежития, где и была столовая. Фрейзер шагал очень быстро.
— Так в чем же прикол с псиной? Кто там не любит собак? — спросил я.
— Не кто, — поправил Фрейзер, — а что.
— Какое, нафиг, «что»? Ты можешь объяснить по-людски?
Он прокашлялся в кулак:
— Похоже, я вызвал какую-то нечисть.
Я невольно оглянулся. За мной, раскинув подрезанные крылья, парил один из каменных ангелов. На всякий случай я понизил голос:
— Что за хрень ты несешь, а?
Внезапно Фрейзер взбеленился, что, впрочем, никак не повлияло на его быстрый и размеренный шаг:
— А хули ты ждал я отвечу? Я и сам без понятия, что я наделал! Что я могу тебе рассказать, когда сам не врубаюсь?
Мы как раз свернули с главной дороги и подошли к воротам женского общежития. В столовую потоком шли студенты; кое-кто остановился посмотреть, почему это он на меня кричит.
— Этими ритуалами? — успокаивающим тоном спросил я. — Меловым рисунком на полу?
— Да, — сказал он. — Точно не знаю как. Но что-то я вызвал. И оно все еще там.
Я застыл как вкопанный. Он тоже.
— Что?
— Что слышал.
Я посмотрел ему в глаза и увидел в них неподдельный ужас. Всю его невыносимую чванливость как рукой сняло. Передо мной стоял сбитый с толку испуганный ребенок, которым он в действительности и был.
Сотни вопросов роились у меня в голове, отпихивая и расталкивая друг друга. Вдруг оказалось, что дошагать по узкой дорожке до ворот общежития так же мучительно, как пройти сквозь строй. Я стоял в общей давке и хаосе, ошалев и не в силах собраться с мыслями. Вокруг моих ног кружились на ветру несколько табачно-бронзовых листьев. Фрейзер потопал дальше.
Я быстро его догнал, но следующие несколько сот ярдов мы шли молча. В конце концов у меня вырвалось:
— Штука, которую ты вызвал… Что это вообще?
— Понятия не имею.
— А на что хоть похоже?
— На тень. Только ты ее не видишь, а как бы чувствуешь. И еще запах: в том месте, возле нее, всегда странно воняет.
Мы вошли в столовую через вращающиеся двери, взяли пластиковые подносы и встали в очередь к раздаче, а за нами тут же выстроились гуськом другие студенты. Пришлось замолчать.
Я положил себе в тарелку жирный бекон, яйца и тост, наполнил кружку сероватым дымящимся кофе. Меня мутило. Судя по тому, что Фрейзер ограничился кукурузными хлопьями, у него тоже аппетита не было. Мы нашли место в уголке, но не успели опустить подносы на стол, как к нам подсели.
— Привет, незнакомец!
Это была Мэнди, моя девушка, — озорная, длинноногая чувиха не промах родом из Йоркшира. Выглядела она как юная ведьмочка: длинные черные как смоль волосы, прозрачно-голубые глаза, в ухе — целая шеренга серебряных колечек. Одна из пяти звезд чердачной фотовыставки. При виде ее Фрейзер напрягся.
Слово «незнакомец» было тонким намеком — я не навещал Мэнди уже два дня.
— Мэнди, это Чарльз.
— Где-то я тебя видела, — благодушно сказала она. — А нос куда совал?
— Споткнулся на лестнице.
Мэнди быстро потеряла к нему интерес и повернулась ко мне:
— Ну и где ты пропадал?
Фрейзер вытаращился на меня. Похоже, струхнул насчет того, много ли я расскажу Мэнди. Я разыграл целый спектакль, тщательно намазывая на тост масло.
— Пропадал? Дай-ка сообразить. Где же это меня носило?
Повисла пауза. Мы с Фрейзером молча пялились друг на друга.
— Вы что, пыхнули с утра пораньше? — с отвращением спросила Мэнди.
— Нет, — честно ответил я.
Она шутя отвесила мне подзатыльник — одна из ее привычек.
— Врешь. — Мэнди явно что-то учуяла, но никак не могла взять в толк что. — Если нет, то почему ведете себя как укуренные?
Я залег на дно, сделав вид, что страшно увлечен своим завтраком. Спустя какое-то время Мэнди накрыла мою руку своей — смуглой, с серебряным браслетом на запястье. Я взглянул на нее, и она улыбнулась. В тот же миг около раздачи кто-то уронил нагруженный поднос. Такие события, не знаю уж почему, студенты всегда встречают бурным ликованием. Фрейзер отвлекся, а Мэнди сделала мне большие глаза: мол, какого хрена я с ним связался?
Ответить я никак не мог, и вскоре Мэнди заторопилась на лекцию по социологии. Собирая посуду, она спросила:
— Слыхал о Сэнди Инглиш?
Я навострил уши. Фрейзер тоже. Сэнди была активисткой студенческого Христианского союза, а также одной из девиц, державших в строжайшей тайне свои порочные сексуальные наклонности.
— А что с ней?
— Ты в курсе, что у нее была аллергия на арахис?
— В курсе.
— Она поехала на свадьбу. Съела на фуршете сэндвич с крошкой арахиса — и привет.
— Что?!
Мэнди посмотрела на Фрейзера.
— Сэнди была одной из бывших подружек Уильяма, — пояснила она, а потом неизвестно зачем добавила: — Одной из его многочисленных бывших подружек.
Чего она не знала, так это того, что Сэнди была одной из пяти девушек с фотографий.
Фрейзер сглотнул.
— Такое случается сплошь и рядом, — сказал он.
— Какое такое? — опешил я. — Смерть от арахиса?
Я был в ужасе. Мы недолго встречались, но я знал родителей Сэнди. Приятные люди. По сути, предки Сэнди нравились мне больше, чем она сама. Я попытался представить, что они сейчас чувствуют. Должно быть, совсем раздавлены.
— Вот именно, — сказал Фрейзер.
Я покачал головой. Мэнди пора было уходить, так что я договорился встретиться с ней позже. Фрейзер протянул ей руку — что, надо сказать, было у нас категорически не принято.
— Пока. Рад был познакомиться.
Мэнди пожала его руку, но на лице у нее было написано, что сразу после этого она прямиком направится на поиски умывальника.
— Ух какая! — произнес Фрейзер, едва она ушла.
— Что значит «ух какая»?! — взбеленился я.
Нет, ну я прекрасно понимал, что он хотел этим сказать. Редкий мужик в колледже, будь то студент или препод, не ухнул бы, оказавшись рядом с Мэнди. Это было все равно что стоять возле раскаленной печи. Меня возмутило другое: этот гад всего минуту назад услышал, что одна из пяти девушек погибла, и у него еще хватает наглости облизываться на мою подружку!
— Просто хотел сказать, что тебе повезло, — пояснил Фрейзер.
— Да? Уж лучше помолчи, ладно? Сиди и молчи.
— Не кипятись.
В девять тридцать у меня начиналась лекция по Александру Поупу. Недолго думая, я решил ею пожертвовать. Сказал Фрейзеру, что ему тоже придется пропустить занятия. Он пытался возражать, но я плевать на это хотел: взял наши подносы, вернул их на раздачу и потащил его обратно во Фрайарзфилд-Лодж.
Я велел ему как можно точнее показать мне все, что он тогда делал.
— Хочешь, чтобы я повторил ритуал заново?
— Ты что, дебил? Просто опиши подробно, что ты делал и как.
— Это никак не связано, ты ведь понимаешь? Ну, с новостью про Сэнди.
— Я-то понимаю, придурок ты хренов. Думаешь, я совсем тупой? Я просто хочу знать, что именно ты натворил.
Фрейзер снова впустил меня в свою комнату, в которой, как мне теперь казалось, воняло мухоморами и поганками. Продемонстрировал целый набор причиндалов: подсвечники, солонки, курительные палочки из сандала, мирры и пачули. Поведал, как разрисовал чердачный пол, и пробубнил какие-то заклинания.
Тут я его прервал:
— А откуда ты вообще знал, что делать? Что именно рисовать на полу, какие произносить слова и все такое?
Он посмотрел на меня с удивлением:
— В книжке вычитал.
— В какой еще, нафиг, книжке?
— Ну, я одно время собирал всякие книжки по теме. Потом случайно нашел и эту.
— Так ты что, просто действовал по инструкции? А там не сказано, как… ну, избавиться от этого… этой дряни?
— Не-а. Она была не целая.
— Не целая? — У меня вдруг возникло нехорошее предчувствие.
— Ага, листы вырваны. Я нашел их на чердаке — саму книжку и еще рукопись.
Комната поплыла у меня перед глазами.
— Ты нашел на чердаке рукопись?
— Ну да. Она просто валялась там, как будто ждала меня.
— Покажи! Покажи эту книгу! — У меня закружилась голова. Накатила тошнота.
— Ладно-ладно, успокойся. Здесь она, сейчас достану.
Он полез в тайничок, в котором, очевидно, и уберег ее от дотошных глаз Дика Феллоуза. Вытащил один из ящиков комода и перевернул его вверх дном над кроватью, вывалив все содержимое — носки, трусы, майки — на замызганное одеяло. К наружной части днища был приклеен скотчем пухлый коричневый конверт. Фрейзер отодрал его, вскрыл и достал ту самую книгу. Точнее, пожелтевшие останки книги. Обложка куда-то подевалась, корешок был выдран, вдобавок не хватало доброй половины страниц. А те, что уцелели, были переложены несколькими листами светло-коричневой кальки, на которых виднелись схемы и описания ритуалов, каллиграфически выведенные черной индийской тушью.
Взяв ее в руки, я чуть не лишился чувств. Понимаете, эта книга была мне прекрасно знакома. Ведь она принадлежала мне. Более того, автором приложенной к ней рукописи был я.

ГЛАВА 15

В тот день в «Гербе водопроводчиков» мы оба выпили по пять или шесть бокалов вина, при этом болтая невесть о чем. После второго бокала я сказал, что мне пора возвращаться на работу, а Ясмин сказала, что ей тоже пора. Но я сказал: «Да черт с ней, с этой работой, давай еще по бокальчику», а она ответила: «Почему бы и нет, черт побери». После третьего бокала она позвонила своему начальнику по мобильному и сказала, что не сможет вернуться на работу, потому что съела за обедом какую-то дрянь. Говоря все это, она смотрела мне прямо в глаза.
Вот вам и молодежь. Соврут — и глазом не моргнут. Безответственные выдумки. Вопиющее пренебрежение к последствиям. Небрежная ложь, которая, как они воображают, делает жизнь восхитительно непредсказуемой. Я достал свой мобильный и набрал Вэл. Сказал ей, что немного прихворнул и, надо думать, в конторе сегодня уже не появлюсь.
Мы не обменялись ни единым словом о том, как поступили. Словно и эта ложь, и то, что мы высвободили себе несколько часов, только чтобы провести их вместе, были в порядке вещей. Зато теперь мы как будто переключились на более медленную передачу и оба наслаждались тем, что на трассе перед нами открылся просвет. А чтобы отметить это, заказали по четвертому бокалу.
Можно ли влюбиться в женщину из-за ее манеры подтягивать бретельку платья? Неужели хитросплетение случайностей, именуемое любовью, может начаться с такого пустяка? Тем не менее, пока мы сидели и болтали, я нетерпеливо, чуть ли не жадно, ожидал повторения этого жеста. И вот еще что: казалось, Ясмин кого-то мне напоминает. Но я не относился к этому всерьез, потому что такое уже было, когда я познакомился с Фэй. Хитрость природы, фокус-покус, фантом. Ты чувствуешь, что знал ее в какой-то другой жизни; что всегда ждал, когда она займет в твоем мире надлежащее место, словно недостающий элемент головоломки или пропущенный аккорд. Видишь это по ее глазам: по сокращению зрачков или блеску радужки. Ты узнаешь ее, как старую знакомую, и в то же время совсем не знаешь; ты убежден, что дело тут не в чудовищной биологической случайности; нет, это судьба, что-то вроде духовного воссоединения, второго рождения, озарения или парада планет.
Все это происки коварного беса влюбчивости. Номер пятьсот шестьдесят семь по каталогу Гудриджа. Почти каждый становится его жертвой хоть раз в жизни, а иные болваны — неоднократно. (И не вводите себя во искушение, приписывая какое-то особое значение порядковому номеру, иначе рискуете пасть жертвой беса нумерологии, который плетет свою зловещую паутину из банальных совпадений.)
Я не верю в любовь с первого взгляда. По-моему, первым нас всегда одолевает влечение, а уж потом, после секса, мы либо деремся за любовь, либо отступаем. Под этим я подразумеваю, что любовь не сдается без боя. Под этим я подразумеваю, что четыре бокала вина подействовали на меня сильнее обычного и мои мысли приняли опасное направление.
Главным образом я думал вот что: не дай бог, это перерастет в роман, в моем-то возрасте. Что угодно, только не это; вот уж точно курам на смех. Да и вообще, я ведь отлучен от любви. У меня от нее прививка.
— Сколько тебе лет? — спросил я у Ясмин.
— Двадцать девять. Но в душе я старше. Мудрее.
— И как же ты обрела эту мудрость?
Ах, она снова это сделала: чуть-чуть подтянула бретельку, обводя взглядом пустеющий паб. Обеденный перерыв закончился, и почти все разбрелись по своим делам, в отличие от меня, увязшего, словно муха в ложке меда.
— Как ты думаешь, — спросила Ясмин, — может так быть, чтобы человек прожил целую жизнь — скажем, прошел войну, не раз влюблялся, видел, как одна власть сменяется другой, — а в итоге умер, так и не став мудрее?
— Конечно. Всякое бывает.
Вот в чем штука: мы о чем только не болтали, но как бы понарошку. Просто колебали воздух. Чуть ли не песенки распевали. Искали точки соприкосновения. Обменивались бородатыми анекдотами. Все это не имело никакого значения. После шестого бокала вина — а может, пятого или седьмого? — в пабе не оставалось никого, кроме нас и персонала. Мы сидели, забившись в уголок. Изящная бледная рука Ясмин по-прежнему покоилась на столе. Как и моя; кончики наших пальцев разделяла всего лишь пара сантиметров. И все же этот зазор между ними был пропастью, скалистой пустыней. Я знал, что, подобно супергерою, могу преодолеть ее одним прыжком. Но так же хорошо я знал, что не должен этого делать. Нельзя.
Спотыкаясь, я побрел в заднюю часть паба, в сортир. Вымыл руки, ополоснул лицо холодной водой. Постоял пару минут, разглядывая себя в зеркале. Почему-то задумался о том, как бы все это выглядело в глазах Штына и Даймонда Джеза, или моей секретарши Вэл, или, прости господи, Фэй и моих детей.
— А что такого? — Ну вот, совсем уже крыша поехала: заговорил с зеркалом так, будто действительно спорил с человеком, который в нем отражался. — Мы просто посидели и выпили чуток вина, делов-то!
Это выдающееся выступление самозащиты прервал заглянувший в уборную бармен. Судя по взгляду, которым он наградил меня, прежде чем скрыться в кабинке, он все слышал. Я сделал вид, будто просто бурчал себе под нос что-то дэт-металлическое, вроде того, что мой сын слушает у себя в комнате, выкрутив громкость на максимум. Не думаю, что бармен на это купился.
Разумеется, ничего такого. Подумаешь, выпил вина с чудаковатой, бойкой молодой особой, о которой почти ничего не знаю. Я взял себя в руки и вернулся в бар.
— Я уж решила, что ты меня бросил, — спокойно сказала она.
— Я бы так не сделал.
Потому что это всерьез. Даже слишком. Я уже чувствовал, как на меня несется земля. Пора было выходить из штопора. Я откинулся на стуле и посмотрел на часы.
Она ощутила, что поводья ослабли, и завела разговор о телевидении. Возможно, мол, ей это померещилось, но вроде бы вчера мое лицо мелькнуло в вечерних новостях. У ограды Букингемского дворца.
— Будь оно трижды проклято! — вырвалось у меня единственное, что я мог сказать на эту тему.
Мы неловко помолчали, затем она спросила:
— А не прогуляться ли нам по набережной? Я ужас как это люблю, больше всего на свете.
У меня отлегло от сердца; мне не терпелось уйти из «Герба водопроводчиков», но главный вопрос был в том, что дальше. Я слишком давно не имел дела с женщинами — особенно с женщинами ее поколения — и потому боялся очевидного. Если она скажет: «К тебе или ко мне?» — нужно будет как-то отвертеться, но как? Опять же рядом с ней я дрожал от возбуждения: последние несколько часов я только и мечтал о том, чтобы провести губами по рисунку голубых вен на ее белой коже; меня сводил с ума ее запах; я жаждал ощутить на ее губах вкус выпитого нами вина. Но ни к чему подобному я не был и не мог быть готов. Слишком уж крута траектория спуска.
Но и прерывать нашу беседу, о чем бы она ни была, я не хотел. Так что мы отправились по набережной Виктории — от Ламбетского моста, мимо здания парламента и дальше. Воздух был холодный, но сухой. Она не задумываясь взяла меня под руку, как будто так и надо, и я сперва было оцепенел, но быстро приноровился. Рассеянное солнце пачкало Темзу побелкой. Деловой Лондон бешено бурлил по обе стороны реки, только не вокруг нас. Мы дошли до самого моста Блэкфрайерс, но ни капельки не устали. Сотни раз я бывал здесь, а сейчас мне все было внове. Ледяной ветер с реки лишь заставлял острее чувствовать тепло ее тела; зимний свет, наполнявший воздух блестками пыли, казался софитами на театральных подмостках; мотор большого города тихонько, мирно урчал где-то вдали; ни он, ни что другое нам не угрожало.
Мы постояли на мосту, не зная, как быть дальше, подыскивая слова для прощания. Я увидел болтающийся призрак ватиканского банкира, которого лишь несколько лет назад вздернули над этой водой во время отлива: просто иллюзия, тускнеющий образ, фантом.
— Еще увидимся? — спросила она.
— А ты хочешь?
— Я же сказала.
— Когда?
Меня подмывало ответить: «Через пять минут. Сейчас». Интересно, а завтра вечером будет не слишком скоро? И тут я вспомнил, что завтра сбор «Сумрачного клуба». Это надо же: мысль о встрече со Штыном и Джезом раздражает меня, потому что я хочу побыть с Ясмин. Мы даже не успели проститься, а я уже готов бросить друзей, чтобы снова ее увидеть. Ну не дурость ли?
— В четверг? Сможешь в четверг?
— Где?
— Обязательно решать прямо сейчас? Я позвоню, — сказала она.
— Ладно.
Ясмин просто стояла и не мигая смотрела на меня. Я склонился, чтобы чмокнуть ее в щечку, но был так неловок — или мы оба были так неловки? — что наши губы соприкоснулись. Сухие, обветренные, замерзшие губы. И все же в этом мимолетном поцелуе было что-то чудесное — как дым, но слаще; как обещание, но без определенности.
Впрочем, подумал я, это даже не настоящий поцелуй. Если она шпионка Эллиса, то просто играет свою роль до конца.
На реке загудел буксир — то ли радуясь за нас, то ли насмехаясь над нами, уж и не знаю. Сумерки быстро сгущались; я наблюдал, как Ясмин подзывает такси, забирается в салон. И понял, что готов позавидовать таксисту.

ГЛАВА 16

Разумеется, я ничего не сказал об этом Штыну и Джезу, когда встретился с ними в «Виадучной таверне». Я говорю «разумеется», хотя «Сумрачный клуб» был учрежден — и, как считается, продолжает существовать — именно для этого: чтобы обсуждать и картографировать личную жизнь каждого из нас. До сих пор Джез упорно торил свой путь через зеленые долины и сверкающие горные пики Шамбалы, но всякий раз какой-то внезапный порыв ветра сбрасывал его в ледяные ущелья отчаяния; Штын твердо держался крутых холмов и дремучих лесов своих отношений с Люси; я же пробирался по бесплодной, засушливой равнине, отчитываясь лишь об эпизодических контактах с Фэй и детьми. И нет, я не собирался рассказывать им о Ясмин. По крайней мере, пока. Мне хотелось защитить ее, нас обоих от висельного юмора, неизменно сопровождавшего каждую встречу «Сумрачного клуба».
Штын изучающе смотрел на меня, вытирая густую пену «Гиннесса» с верхней губы.
— Он какой-то не такой, — сказал он Джезу.
Тот, отхлебнув из бутылки глоток дизайнерского лагера, смерил меня взглядом:
— Ты прав. Что-то произошло.
Чтобы отвлечь их, я принялся усердно глазеть по сторонам. И напрасно. Они лишь укрепились в своих подозрениях.
— Ладно, сын мой. Выкладывай.
«Виадучная таверна» определенно входит в число моих любимых местечек: по вечерам тут спокойно, да и вообще — заведение высшей пробы. Резное красное дерево, сверкающие зеркала в золоченых рамах, гравированные бокалы. На мраморных стенах огромные полотна — три пышногрудые девицы, олицетворяющие Земледелие, Банковское дело и Искусство. Во время Первой мировой какой-то пьяный солдат ранил Искусство штыком в ягодицу. Кстати, паб построили на месте старой Ньюаркской тюрьмы, и его подвалы не что иное, как бывшие тюремные камеры, в которых когда-то содержались головорезы и всяческий сброд викторианского Лондона.
Водятся там, конечно, и призраки. Целая уйма. Что, принимая во внимание виселицы, адские бытовые условия и все такое прочее, ничуть не удивительно. Строители, водопроводчики, работники пивных складов — все жалуются, будто их то и дело хлопает по плечу кто-то невидимый. Надо ли говорить, что бесы и призраки не одно и то же? Призраки — это, видимо, духи усопших. Не сказал бы, что я в них верю. Бесы же — духи живых людей.
— Зашел сюда этакой пружинистой походкой, — сказал Джез.
— Точняк, — согласился Штын. — Как на пружинках! Вприпрыжку! Жжух-жжух!
Когда я пришел, Штын и так был сильно на взводе, а Джез еще больше его накручивал. Я терпеливо ждал, пока они не угомонятся и не дадут мне ввернуть хоть слово, чтобы выяснить, как продвигается дело с фальшивкой. Сам Штын о ней даже не обмолвился, и это не радовало. Я поймал себя на том, что пристально рассматриваю его живописный нос на предмет недавно лопнувших капилляров или размягчения хряща.
— Жжух-жжух! — повторил Джез.
В этом баре подают приличный кларет. Я осушил свой бокал.
— Мой черед, — сказал я, вставая, и двинулся к барной стойке.
Когда я вернулся с подносом напитков, Штын и Джез не сводили с меня прищуренных глаз, но при этом хранили молчание. Просто сидели и смотрели. Я сощурился в ответ. Так и прошли следующие несколько минут: вприщурку и в полной тишине. По-моему, это была самая долгая пауза с тех пор, как мы познакомились.
— Ладно, — сказал я. — Так уж и быть, уговорили, расскажу. Но не раньше, чем большая стрелка дойдет до десяти, а я оприходую как минимум бутылку.
— Он опять сошелся с Фэй, — сказал Штын. — Зуб даю!
Джез покачал головой. Из них двоих он был проницательнее.
— Нет, тут другое. Похоже, завел себе новую пассию.
Я сидел с каменным лицом, но что-то меня все же выдало: то ли микроскопический тик, то ли едва заметная дрожь крохотной жилки на челюсти, то ли вставшая дыбом волосинка брови. Джез вскочил на ноги, опрокинув стул, и восторженно захлопал в ладоши.
— Бред! — гаркнул я, но чересчур быстро, и это тоже оказалось уликой.
Джез пустился в пляс, прижав руки к бокам: выделывал неистовые показушные па, более известные как твист. Штын смотрел на меня так, словно глазам своим не верил.
Наконец Джез вернул стул на место и уселся сам.
— Вперед, Уильям, этот вечер — твой.
— Да ничего не было, — сказал я. — Ничего такого.
И я рассказал им, как пообедал с Ясмин, а потом прошелся с ней по набережной Виктории.
Я бросил им кость, но им было этого мало.
— Где, говоришь, вы обедали? — вцепился в меня Штын. — В «Водопроводчиках»? Тогда каким это образом — скажи мне каким? — вы очутились на набережной? Тебе же на работу совсем в другую сторону. Так?
— Я взял отгул.
— Ах отгул? — вмешался Джез. — А она тоже взяла отгул? В котором часу вы расстались?
— Господи, это уже какой-то полицейский допрос!
— Виновен! — выкрикнул Штын.
Эти двое прямо-таки угорали, чуть со стульев не падали. Я не понимал, что тут такого уж смешного, но им это, похоже, только добавляло веселья. Затем Штын посерьезнел:
— А что это ты шифруешься?
Я огляделся кругом. Нас никто не слушал, но я все же понизил голос:
— Это ни к чему не приведет.
— Не-не-не! — сказал Штын, грозя мне никотиновым пальцем. — Не ведитесь на это. Он вам зубы заговаривает.
В общем, я сдался и выложил им все (причем оказалось, что этого всего не так уж и много). Упомянул и прощальный поцелуй. Они слушали так, словно новости были весьма тревожными. Взялись давать мне советы, да так увлеченно, будто устроить мне знатный перепихон вдруг стало их первейшим долгом.
Естественно, я и сам об этом подумывал. А как же! Я уже больше трех лет не занимался сексом ни с кем, кроме себя самого, и на задней части моей сетчатки просто рябило от видений обнаженной Ясмин, обескураживающих своим разнообразием. Я только не стал им говорить, что для этого мне не нужны ни стратегия, ни какие-то уловки, ни нахальство, ни хитрый план. До сих пор я не признавался в этом даже себе, хотя и чувствовал, что это пугающе неотвратимо. Можно юлить и изворачиваться как угодно, но дела это не меняет: чтобы переспать с нею, мне достаточно просто захотеть.
И этого нельзя допускать ни под каким видом.
Джез снова вскочил на ноги. Раз уж передо мной замаячила перспектива покончить с трехлетним целибатом, это нужно обмыть шампанским, заявил он.
— О боже, — застонал Штын, — тогда мы точно закончим в том отвратительном клубе с футболистами и блядями. К слову, у Джеза есть «цель».
«Целями» Штын называл потенциальных покупателей наших фальшивок.
— Да ну?
— Только сначала я должен тебе кое-что рассказать. На днях приходил тут один тип, задавал вопросы. Знаю ли я, мол, Уильяма Хини? Знаю ли Джеза Сингха?
— Серьезно? — переспросил я, думая о том, не связано ли это с Эллисом. А то и с Ясмин.
— Слушай, Уильям, может, конечно, у меня паранойя, но дело пахнет керосином. Больше мне добавить нечего.
Я сделал приличный глоток благородного целебного сока. Нам еще не приходилось сталкиваться с легавыми, но все мы понимали, что рано или поздно такой день наступит. Иначе и быть не могло. Я мог бы объяснить это с точки зрения демонологии, но покамест предпочитал думать о полиции как о тех, кто денно и нощно стережет наш покой.
— А Джез что говорит?
— Говорит, тебе решать.
Я никогда не считал себя главарем нашего дела, но, похоже, так оно и было. Я определял, какую книгу предложить покупателю, выдавал Штыну деньги на материалы, договаривался о цене и в конечном счете сбывал готовый продукт. По всему выходит, я — капо. 
Когда Джез вернулся с шампанским, я подождал, пока он не разольет шипучку по бокалам, и лишь потом спросил:
— Когда ты положил глаз на клиента?
Он сразу же понял, о чем речь:
— Неделю назад. Пообещал свести его с тобой.
— Штын, а тебя когда расспрашивали?
— Три дня назад. Какой-то левый чувак.
Мне это не понравилось.
— Слишком уж близко. Джез, а ты об этом клиенте что-нибудь знаешь?
— Почти ничего, — сказал он. — Как всегда, типичный выпускник частной школы. Бывший военный. Гей. Вот и все.
— Книги у него есть?
— Понятия не имею.
— Джез, ты должен побывать у него дома. Глянуть на его книжные полки и выяснить, тот ли он, за кого себя выдает.
— Как же он это сделает? — недоверчиво спросил Штын.
Джез поднял бокал:
— Ну ладно, выпьем за отмену целибата.

В общем, знаете что? В итоге мы снова очутились в том блядском клубе. Я так и не запомнил, как он называется: мы каждый раз добираемся до него настолько пьяными, что час до похода туда, все время там и еще два-три часа после исчезают из моей памяти, как надписи на песке. И это меня беспокоит. Меня тревожит, что заметная часть моей жизни для меня недоступна. Я хочу получить все. Полную коллекцию записей. Противно думать, что половину моей жизни спрятало под сукно какое-то зловещее ведомство, как это было, когда расследовали гибель леди Ди. Понимаете, я вовсе не собираюсь предъявлять эти сведения у врат рая. Дело в другом: не видя картину своей жизни целиком, как я могу судить о себе?
Ладно, черт с ним, назовем его «Красный клуб». Мне без разницы. Джез всегда настаивал на том, что в этом клубе нас угощает он. А мои финансы пели романсы с тех пор, как я взял банковский заем и платил процентную ставку, которая вогнала бы в краску даже ростовщика.
Мне надо было перекинуться парой слов со Штыном, пока его не развезло.
— Люси вернулась? — спросил я.
Он вытер нос и покачал головой.
— Штын, послушай, мне нужно знать, как дела с «Гордостью и предубеждением».
Ответил он так: выпил залпом бокал шампанского, взмахнул ручищей и сказал: «Продвигаются, продвигаются». Затем оглядел зал в поисках более интересного собеседника.
— Брось, дружище. Мне нужен внятный ответ.
Он хлопнул меня по плечу:
— Расслабься. Считай, уже готово.
После чего, пошатываясь, отправился на поиски следующей дозы.

Клуб понравился мне ничуть не больше, чем в прошлый раз. Нарисовалась моя развеселая соседка Тара, но футболисты были уже другие. Одного из них она мне любезно представила. Милый парень, хотя, по-моему, чуточку слишком зелен, чтобы гулять без родителей так поздно.
— Вы зарабатываете этим на жизнь? — спросил я.
— Конечно же, — захихикала Тара. — Он ведь играет за Англию!
— Прелестно, — сказал я. — Это именно то, что нам надо. Как можно больше молодых людей, играющих за Англию. — Я осушил бокал и огляделся, выискивая повод ускользнуть.
В клуб ввалилась новая порция клиентов, Тара замахала кому-то из них рукой, а футболист тронул меня за локоть:
— Я тут это… попал.
— Что-что?
Он обошел меня с другой стороны. От музыки тряслись стены. Ему пришлось встать на цыпочки, чтобы дотянуться до моего уха:
— На меня писаки насели. Папрацы. Задолбали уже.
Я решительно не понимал, о чем речь. Оставив свой бокал наедине с футболистом, я спустился по лестнице в уборную, где прислуживал за чаевые элегантный нигериец. Я, скажем так, окроплял эмаль, когда заявился футболист, — как видно, он крался за мной по пятам. Он сунул смотрителю банкноту и указал ему пальцем на дверь. Нигериец тут же исчез. Я вымыл руки и, поскольку смотрителя уже не было, опустился до того, что сам выдал себе салфетку.
— Нужно, чтоб они от меня отстали, — сказал футболист. — Тара говорит, у вас хорошие связи. Заодно и деньжат поднимете.
— Ничем не могу помочь, — сказал я.
— Понимаю. Я знаю, как это делается. Неофициально. Только между нами. Вы ведь из правительства, да?
— Откуда? Господи, что она обо мне наговорила? Разве твое «Челси» тебе не поможет? Во что бы ты там ни вляпался?
— Я не за «Челси» играю.
— Ясно. Послушай: не знаю, что тебе сказала Тара, но она что-то напутала.
Юный футболист в запальчивости схватил меня за руку. Я просто взглянул на его пальцы, и этого оказалось достаточно, чтобы они разжались. Затем, к моему удивлению, он отвернулся к раковине и заплакал. Совсем как ребенок. Я было потянулся, чтобы успокоить его, — не каменный же я, — но случайно посмотрел в зеркало и в ужасе отпрянул.
С юноши свисал бес. И вид у него был безысходно печальный. Я отлично знал, чем это грозит.
Меня вывернуло. Нырнув в одну из кабинок, я напоил унитаз (по большей части красным вином). Футболист этого даже не заметил. Когда я вышел из кабинки, бес все еще пытался поймать мой взгляд, но тоска, уныние и острая вонь, исходившие от него, заставили меня пулей вылететь из уборной. За дверью околачивался смотритель.
— Иди помоги ему, — распорядился я.
Поднявшись наверх, я выпил еще один бокал спасения и стрельнул у Джеза сигарету.
— Все нормально? — спросил он. — Ты что-то побледнел.
— Где эта чертова Тара?
— Под столом с угасающей рок-звездой. А что она тебе сделала?
— О господи!
— Успокойся, Уильям. Давай-ка присядем. Надо поговорить.
Джез отвел меня к мягкому уголку, затянутому устрашающе красным велюром. В «Красном клубе» мне всегда казалось, что я нахожусь в гигантской глотке и трусь о гланды. Джез подозвал официантку.
— Мне только водички, — сказал я. — Голова кружится.
— Слушай, Уильям, нам нужно еще несколько стихотворений. Эти идиоты отправляют меня в турне.
— В турне? Куда?
— В Южную Африку, черт бы ее побрал.
— Боже, когда же это закончится?
Новость была не из приятных. Пару лет назад мы с Джезом затеяли что-то вроде мистификации. Региональный совет по искусствам славился тем, что выдавал гранты — да еще наличными — этническим писателям. Смеха ради мы сварганили заявку: я написал несколько воистину дурацких стишков, а Джез отправил их от своего имени. И этот совет по искусствам в него буквально вцепился. Им его будто Бог послал: азиат и голубой, то бишь представитель двух меньшинств разом. Они тут же выделили ему пять тысяч фунтов стерлингов стипендии (по-моему, они называют это именно так). Отсмеявшись, мы вложили все деньги в наше книгоподдельное предприятие.
Но дальше началось то, чего мы не предвидели. Солидным газетам так приглянулось лицо Джеза, что они повадились совать его во все колонки об искусстве. Как же, красивый мальчик, а тут еще мои дерьмовые вирши — и вот они уже воображают, будто открыли новую звезду. Ему стали наперебой предлагать почитать стихи там и тут, съездить в турне и так далее. Я советовал ему изобразить крайнюю застенчивость, притвориться затворником или кем-то в этом духе. Но он уверял, что справится. И справлялся.
По правде говоря, ему нравилось быть в центре внимания. Чтения и концерты всегда привлекают людей, которые ищут чего-то большего, нежели просто насладиться поэзией. Еще немного — и я узнал, что он декламировал мои вирши в Саут-Бэнке и в Институте современного искусства. И вот дошло до того, что этот чертов Британский совет спонсирует его международные турне! Хуже всего, что у меня не хватало духу прекратить это, потому что каждый пенс, заработанный этим надувательством, Джез перечислял в «Гоупойнт».
— Мне нужен новый материал, — потребовал Джез. — Я не могу постоянно читать одно и то же старье.
— Какие стихи ты хочешь? — сухо спросил я. — Азиато-гейские или гейско-азиатские?
— Неплохо бы что-то повеселей. А то, судя по нынешним, я какой-то… унылый печалец.
Я посмотрел на него с укоризной. Вот в чем беда этой затеи: чем больше веса он набирал в поэтических кругах, тем сложнее становилось прекратить это. А Джез в этих кругах знал всех и каждого. Именно он свел меня с Эллисом — незадолго до этого без-пяти-минут-придворный-поэт тиснул в какой-то литературной газетке блистательный, искрометный обзор Джезова творчества. Эллис даже предложил мне — пардон, Джезу — написать хвалебный отзыв для обложки моего/его/нашего сборника, который издательство «Колд-Чизел» планировало выпустить в этом году. Эллис назвал себя большим поклонником Джеза и пригласил его на ужин; тогда-то Джез и выяснил, что Эллиса интересуют антикварные книги, благодаря чему с ним познакомился я.
Раз уж я снова оказался в «Красном клубе» и вспомнил об Эллисе, мои мысли естественным образом перешли к Ясмин. Я хотел быть рядом с ней. Просто болтать о чем-нибудь. Я чувствовал, что могу рассказать ей все. О фальшивых книгах и подложной поэзии; о паранойе, которой таким жуликам, как мы, никак не миновать; о затравленном футболисте; о Фэй и детях; о бесах и о том, с чего все это началось.
Джез что-то бубнил, но его голос напоминал вещание радиостанции, боровшейся за свой диапазон: то прорывался, то пропадал. Я оглядел набухшие красные стены. Казалось, они вздулись сеточкой вен и слегка подергивались, словно гигантская гортань. У меня возникло жуткое видение: будто и я, и все прочие люди в клубе — кусочки блевотины в пульсирующей от рвотных спазм глотке пьяного беса.
— Ох, да на тебе лица нет, — сказал Джез. — Ты же не собираешься здесь блевануть? Осторожней!

ГЛАВА 17

Уж и не знаю, шпионы у нее, что ли, но рано или поздно Фэй становится известно все. В смысле, досконально. Она позвонила мне в тот же вечер, когда я осрамился, побив рекорд по рвотометанию в «Красном клубе».
Якобы она хотела поговорить о детях. Сара приедет домой на рождественские каникулы вместе со своим парнем, который, по словам Фэй, выглядит как Носферату, но не такой душка. Может, он наркоман? Между тем Клэр имела дело с полицией, потому что стащила из магазина шоколадный батончик «Кэдбери».
— Что-о?!
— «Кэдбери». Только не делай вид, будто никогда не слышал о шоколадках «Кэдбери»!
Тем временем Робби в местной общеобразовательной школе приходилось туго. Какие-то девочки затащили его в женский туалет и стянули с него штаны.
Я все еще раздумывал о том, что мне ни разу в жизни не посчастливилось пережить такой ужас, когда Фэй произнесла:
— Говорят, ты много пьешь в последнее время.
— Что? Кто тебе такое сказал?
— А еще тебя видели на набережной под руку с какой-то девицей.
— Видели? Что значит видели?  Не помню, чтобы я пытался сделаться невидимым.
— Уильям, надеюсь, у тебя не кризис среднего возраста.
Несколько секунд я это обдумывал. Обычных признаков не наблюдалось: не будучи женатым, я не мог завести любовницу, а мысль о том, чтобы приобрести и водить спортивную тачку, была мне примерно так же близка, как желание пройтись по улице с выставленным напоказ пенисом. Да и потом, при чем тут вообще «средний возраст»? Насколько я могу судить, кризис начался в тот день, когда меня отлучили от материнской груди, и мое положение будет оставаться критическим до тех пор, пока я не утешусь черным соском смерти. Ничем «средним» тут даже не пахнет. Вся жизнь — сплошной кризис, от колыбели до могилы.
— Что ж, если у меня и кризис, — ответил я, — похоже, волноваться не о чем. А теперь признавайся, зачем звонишь.
— Да ни за чем, — возмутилась она. — Просто узнать, все ли у тебя в порядке.
— Да, у меня все в порядке. Порядок?
— А еще я хотела напомнить, что в этом месяце от тебя не приходило денег.
— Ах да, я сменил банковский счет. Я это улажу. В следующий раз отправлю в двойном размере, идет?
— Пропускать выплаты — это на тебя не похоже. Ты ведь не собираешься бросить нас, а?
— Бросить вас? — Я напомнил Фэй, что удирать к знаменитым кондитерам — это по ее части.
— Я имела в виду, не намерен ли ты испариться — так, что мы больше тебя не увидим. Что скажешь?
— Скажу: нет, — заверил я Фэй. — Испаряться я не намерен.

Лишь раз в жизни я был близок к тому, чтобы испариться: когда обнаружил, что Фрейзер вызывал бесов по моей книжке. По правде говоря, я «выпал в осадок», как сейчас принято говорить. Помню, я уставился на эту поганую книгу и свою рукопись в ней так, словно то был змеиный клубок, на который я чуть не наступил.
— Она тебя не укусит, — сказал Фрейзер.
Меня парализовало. Я онемел. Мне хотелось уничтожить эту книгу и задушить Фрейзера, причем одновременно. Но прежде всего нужно было сделать вид, будто я вижу рукопись впервые. И уж чего я точно не планировал делать, так это признаваться ему, что эта абракадабра вышла из-под моего пера.
Кроме того, я пытался обдумать безумные последствия этой истории. Неведомая сущность, которую вызвал Фрейзер, до чертиков пугала его самого. Была, конечно, вероятность, что он накрутил себя на пустом месте, однако я ведь и сам отчетливо ощущал на чердаке чье-то присутствие. А равно и вахтер. И его псина. Я попытался вспомнить, чего же я понаписал в этой рукописи.
Гнилая книжонка, с которой все началось, попала ко мне в руки вместе с другими заплесневелыми томами со дна картонной коробки, набитой разным хламом. Эту коробку я вынес из дома некой докторской вдовы во время одного из наших квартироуборочных набегов. По большей части книги из той коробки были полной дребеденью, но оккультное содержание этой меня заинтриговало. Как я уже говорил, половины книги не хватало, обложки и фронтисписов тоже не было. Такую не продать. Невозможно было узнать, кто, где и когда ее издал и даже кто написал.
Основная часть текста, напыщенная и многословная, содержала дотошные описания подготовки к магическим ритуалам. Также в книге имелись схемы и формулы, но, к сожалению, не было инструкций по проведению самих ритуалов. Видимо, они остались в ее утерянной части.
В то время интерес к оккультной литературе рос как на дрожжах. Полки ломились от книг с дебильными названиями вроде «Найди себе египетского духовного гуру», «Расклад рун для вашей кошки» и тому подобных. Мне пришло в голову, что на основе этой книги можно создать манускрипт с описанием тайных магических обрядов. Я купил кальку цвета луковой шелухи и черную тушь, кое-как изучил вопрос и принялся компилировать ритуалы. Мой сумасбродный план заключался в том, чтобы представить рукопись издателю как «сенсационную находку».
Я провел долгие часы, выписывая буквы элегантным, почти каллиграфическим почерком и тщательно, как настоящий чертежник, копируя схемы, лишь для того, чтобы бросить эту затею на полпути. Слишком уж трудоемким оказалось дело. По самым скромным подсчетам, на подготовку рукописи, которую можно показать издателю, у меня ушел бы целый год. В итоге я сунул книгу и незавершенный манускрипт в коробку с прочим старьем и отнес их на чердак собирать пыль.

Вот так моя рукопись и оказалась у Фрейзера.
— Я заберу эти бумажки, — сказал я ему тем утром.
— Еще чего! Они мне нужны.
— Ну и нафига они тебе?
— Возможно, с их помощью я найду способ… загнать это самое туда, откуда оно вылезло.
Я мог бы просто сказать ему, что эти вещи принадлежат мне. Но я решил, что тогда уж точно увязну по уши. А еще, как ни противно об этом говорить, стану более уязвимым для той сущности, что вызвал Фрейзер. Пусть это звучит неразумно — хотя что в этой истории вообще было разумно? — но мне казалось, что, если Фрейзер узнает, какую роль я в этом сыграл, та дрянь, которую он подцепил, словно вирус, перекинется и на меня.
— Я просто хочу их изучить. Я немного шарю в этих делах.
— Правда шаришь? — недоверчиво спросил Фрейзер.
Я упомянул «Ключи Соломона» и с минуту нес всякую оккультную пургу. В общем, достаточно, чтобы произвести на него впечатление. И он сдался, отдав мне эти бумажки.
— Только я должен в точности знать все, что ты делал.
— Я все делал так, как там написано. Тютелька в тютельку.
«Только ты тютельку тютя», — хотел добавить я.
— А при чем тут фотки? Те девушки?
Он пожал плечами:
— Они и были целью обряда.
— Чтобы что?
Он сделал большие глаза.
— Так ты сделал это в надежде их трахнуть?
Он моргнул. Мне захотелось срастить его сломанный нос, чтобы сломать его снова.
— Фрейзер, говна ты кусок, почему именно моих девушек?
— Потому что они бывали тут и я мог раздобыть их личные вещи. В смысле, из ванной. Расчески там всякие. Воду после мытья.
— Воду после мытья? Ты воровал воду, в которой они мылись?
— Что значит «воровал»? Как будто она им нужна! Пару раз успевал прошмыгнуть в ванную, пока вода еще не стекла. И вообще, если бы они были поаккуратней и мыли за собой ванну…
— Заткнись, а не то… Кто бы еще говорил об аккуратности.
— Вот я и говорю.
— Вот и заткнись. Где ты взял фотки?
— Делов-то, Уильям. Притворялся, будто снимаю что-то у них за спиной.
— Но в итоге, как я понимаю, ничего не вышло.
— Не совсем.
— Не совсем? Что значит «не совсем»? Вышло, мать твою, или не вышло?
— Ну нет. Пока что нет.
Я вспомнил, как он исхитрился пожать руку Мэнди, когда прощался с ней сегодня утром.
— Я ухожу, — сказал я. — Книжку и манускрипт забираю с собой.
— Что будешь делать? — крикнул он мне вдогонку.
Я не ответил. Не терпелось залезть в душ и отмыться.

Вернувшись к себе, я сел за стол, разложил на нем листы рукописи и попытался вспомнить источники, на основе которых фабриковал свои ритуалы. Помню, как у меня трещала голова, пока я переворачивал никотиново-желтые страницы книги, стараясь заново испытать вдохновение, которое породило все эти пентаграммы, пентакли и латинские фразы.
Мне подумалось, что Фрейзер чего-то недоговаривает. Его пентакль или пентаграмма — в общем, та фигня, что он начертил на полу чердака, — явно не совпадала ни с одним из моих филигранных рисунков, иначе я ее вспомнил бы. Кое-какое сходство, конечно, имелось — один пентакль похож на другой, не так ли? — но это заполнение, этот текст, эти символы я видел впервые, и они не имели ничего общего с теми схемами, что я скрупулезно вычерчивал при помощи транспортира и циркуля.
Мучась головной болью, я сосредоточенно изучал листы кальки. Настоящий специалист, наверное, сумел бы собрать воедино фрагменты, которые я надергал из множества источников: египетских заклинаний с какого-то папируса, большого и малого «Ключей Соломона», латинских проклятий. Черт, кое-что из этого я даже выдумал сам. Помню, однажды вечером, неслабо укуренный, сидел и смеха ради занимался «говорением языками», записывая белиберду, которая срывалась с моих уст. Казалось немыслимым, чтобы все это вместе могло сложиться в настоящий, действенный ритуал, пробудивший к жизни силы, в которые я даже не верил.
Это казалось просто немыслимым.
На одном из листов я нарисовал классическую пятиконечную звезду и обвел ее двумя концентрическими кругами. Между ними вставил слова: ШБТАЙ, ЦДК, МАДИМ, ШМШ, НГХ, ККБ и ЛБНХ. А снизу приписал содранное откуда-то разъяснение:

Необходимо знать, что общее количество часов дней и ночи — двадцать четыре и что каждый час управляется одной из семи планет, расположенных в правильном порядке: от высшей до низшей. Порядок планет таков: ШБТАЙ, Шабатай, Сатурн, ниже Сатурна — ЦДК, Цедек, Юпитер, ниже Юпитера — МАДИМ, Мадим, Марс, ниже Марса — ШМШ, Шемеш, Солнце, ниже Солнца — НГХ, Ногах, Венера, ниже Венеры — ККБ, Кокав, Меркурий, и ниже Меркурия — ЛБНХ, Леванах, Луна, самая низкая из всех планет. Обрати внимание, что магическая операция должна быть выполнена под управлением соответствующей планеты и обычно в час, который относится к ней же.

Бред сивой кобылы. Который я перетасовал с отрывками, раскопанными где-то еще:

В дни и часы Сатурна ты можешь проводить вызов душ из Гадеса.

Это, конечно, греческое. Именно так я и делал: мешал в кучу греческое, латинское, древнееврейское и египетское, сдабривая бодрой отсебятиной. А вот другой рисунок: две концентрические окружности, а в них вписан треугольник с различными буквами и магическими символами, которые я позаимствовал с репродукции коптского манускрипта, найденной в библиотеке колледжа. Интересно, подумал я, уж не этот ли текст, переписанный мною невесть откуда, вдохновил Фрейзера на его извращенный ритуал:

Пробудись у меня всякий дух, мужской ли, женский ли, и пойди во всякое место, и на всякую улицу, и во всякий дом, и закляни Коприю, которую родила Тесис, волосы с головы которой ты имеешь, любить меня, Эйлуриона, которого родила Коприя. Пусть не вступает в связь ни спереди, ни сзади и не делает ничего для удовольствия с другим мужчиной, если только не со мной, Эйлурионом, которого родила Коприя. Пусть не может она ни пить, ни есть, ни терпеть, ни переносить, ни быть спокойной, ни спать ни с кем, помимо меня, Эйлуриона, которого родила Коприя. Пусть Коприя, которую родила Тесис, волосы с головы которой ты имеешь, выбежит из всякого места, и всякой улицы, и всякого дома, пылая страстью, и бросится ко мне, Эйлуриону, которого родила Коприя. Пусть любит и вожделеет всей душой, умом и сердцем, пусть голову свою к моей голове прилепит, и губы с губами соединит, и живот к животу приложит, и бедро к бедру приблизит, и черное к черному приладит, и любовные утехи свои совершит Коприя со мной, Эйлурионом, во все время века.

В дверь легонько постучали, и я вздрогнул. По правде говоря, даже подскочил. Отложив рукопись, я поднялся и открыл дверь, но за ней никого не оказалось.
Я всмотрелся в длинный коридор. Здание пустовало. Уборщики еще не пришли, а все студенты, кроме меня и Фрейзера, были на занятиях.
— Фрейзер? — позвал я. Спустившись по лестнице, я постучался в его дверь. — Фрейзер?
Тишина. Я прижал ухо к двери, но изнутри не доносилось ни звука. И тут мне послышалось, будто по лестнице за моей спиной кто-то крадется.
Там никого не оказалось. Однако наверх вела еще одна лестница, из старого здания (очевидно, она осталась с тех времен, когда там жили слуги), и я решил, что, если потороплюсь, смогу застукать на ней того, кто тут ошивается. Я промчался по второй лестнице — и снова никого не обнаружил. В общаге по-прежнему царила тишина. В глубине полутемного коридора виднелась приоткрытая дверь в мою комнату, точь-в-точь как я ее оставил.
И вновь я услышал тихий скрип ступеней. Правда, на этот раз со стороны винтовой лестницы, ведущей на чердак. Я бросился к ее основанию и посмотрел вверх. Мрачный лестничный колодец пустовал. Пульсирующая боль в голове соревновалась с сердцебиением. Я дрожащей ногой ступил на эту лестницу и начал медленно подниматься на чердак.
В последний раз я был там вместе с Диком Феллоузом, и тогда мы точно закрыли дверь на замок. Но сейчас она была не заперта — виднелась узенькая щель. Я прикоснулся к двери пальцем, но не надавил. Вместо этого я прислушался.
Я напрягал слух так сильно, как только мог. И уловил звук, страшнее которого в жизни не слыхал. Я едва мог его выносить.
Описать его могу только так: вроде как песчинки падают на пластмассовый или металлический лист. Сначала текут редкой струйкой, а потом как сыпанутся! А после — затишье. У меня возникло жуткое ощущение, будто нечто прислушивается ко мне из-за двери: слушает, как я слушаю. Потом песок посыпался снова. И опять перестал.
Я развернулся на пятках и поспешил к себе. Схватив куртку и ключи, я запер за собой дверь, выскочил на солнечный свет и отправился на поиски Мэнди.

ГЛАВА 18

— Здесь мило! — сказала Сара.
Усевшись, она принялась разматывать бесконечный шарф — ну точно как я. На ней был потертый на локтях пуловер; его удлиненные рукава доходили аж до ногтей, покрытых черным лаком. Моя старшая дочь, приехавшая на каникулы из Уорвикского университета, очень хотела со мной повидаться. А еще познакомить меня со своим парнем по имени Мо. Я старался не думать, зачем ей это понадобилось. В общем, я пригласил их пообедать со мной в городе. Предложил тайский ресторанчик в Сохо.
Сара всюду являла радость. Всегда являла. И будет являть. Кажется, я влюблен в свою дочь — нет, не в сексуальном смысле, я вам не Зигмунд Фрейд, — а в том смысле, что ее общество мне приятнее любого другого и я скучаю, когда ее нет рядом со мной.
— А тебе, Мо, тут нравится? — спросил я.
— И даже очень, — ответил он, усаживаясь и хватая меню. — Так любезно с вашей стороны пригласить нас сюда.
И вовсе он не похож на Носферату. Ну да, обритая налысо голова, и либо он трудится в угольной шахте, либо пользуется черной подводкой для век. Ну и что? То же самое можно сказать и о двух серебряных колечках, продетых сквозь его бровь: ну и что? Поверх белой футболки он носил что-то типа спецовки, а в дополнение к этому — довольно впечатляющие «мартенсы», как у Антонии в «Гоупойнте».
— Я заказал вино, — сказал я. — Готов поспорить, Мо, ты предпочел бы выпить тайского пивка.
— Отнюдь. Вино будет в самый раз.
— У вас есть кое-что общее, — сказала Сара. — Мо — ценитель вин.
Я в изумлении отложил палочки для еды.
— Я только притворяюсь пролетарием, — сказал Мо извиняющимся тоном. — У моего отца виноградник во Франции.
Поразительно трогательный парень. Такими трогательными бывают щеночки.
— Он пролетарий, — сказала Сара. — Его отец — буки. Может, закажем всего по порции и разделим поровну?
— Правда? Букмекер? Это ведь аристократия рабочего класса, верно? Да, заказывай все. Я только за. Как там мама?
Сара быстро покачала головой, издав губами вибрирующий звук. Мо фыркнул. Подошла маленькая, миленькая официантка с искрящимися черными глазами, и Сара пропела ей названия нескольких блюд.
— Не слишком много, пап?
— Нет, продолжай. Судя по вашему виду, вам нужно хорошо питаться. Ах, вот и вино. Слава богу.
Я подождал, пока Мо не пригубит вино, а затем повторил этот звук за Сарой. Потрепетал губами.
— И как же это понимать?
Сара пожала плечами. Мо признал вино достойным, после чего заявил:
— Послушать Сарину маму, так выходит, что вы голодранец какой-то. А по-моему, ничего похожего.
— Голодранец?
Сара стрельнула в Мо глазами, но он не внял предупреждению:
— Да и со слов Люсьена тоже. Он, короче, сказал, что вы неудачник.
— Мо с Люсьеном не ладят, — сказала Сара.
— Да?
— Люсьен уже достал его. Цепляется к тому, как Мо одевается, придирается к каждому слову. Только и делает, что наезжает по поводу и без.
Принесли еду — горячую, пахнущую изысканными приправами. Интересно, подумал я, не разводит ли меня эта парочка. Мо нравится вино. Мо не нравится Люсьен. Как обычно, я начал трапезу с доброго глотка вина и заметил, что Мо неукоснительно следует моему примеру.
— Ладно, налетай, — сказал я.
Мы дружно налетели и вскоре прикончили вторую бутылку. Позади нас, в служебной части ресторана, одна из тайских официанток наводила порядок в домике для духов. Она поправила искусственных птичек на веточках, зажгла погасшие свечи и поставила внутрь небольшую вазу с цветами. Мо это заинтересовало. Я рассказал, что многие тайцы держат такой домик у себя в саду и постоянно ухаживают за ним, чтобы добиться расположения его обитателей.
— Значит, в этом ресторане есть духи? — беззаботно спросил Мо.
— Да, есть несколько, — ответил я. — Причем один из них как раз у тебя за спиной.
Мо выронил вилку и оглянулся. Сара подняла на меня глаза и предостерегающе качнула головой.
— Ха! — рассмеялся Мо. — Ха-ха-ха!
— А ты знаешь, что означает татуировка на твоем предплечье? — спросил я Мо.
— Эта, что ли?
— Ага, эта.
— Не-а. Просто решил, что она классно смотрится.
— Это оберег.
Мо взглянул на татуировку так, будто кто-то наколол ее без его ведома. И тут вклинилась Сара. Похоже, она была не в восторге от того, как поворачивается наша беседа.
— Мама считает, что у тебя нечто вроде нервного срыва. От меня потребуют отчета.
— Что ж, как ты видишь, я вполне собранный, в высшей степени благополучный тип, готовый заказать еще одну бутылку вина. Разумеется, если вы, молодые люди, не против.
Мо тут же осушил свой бокал, а вслед за ним и Сара. Стоит только упомянуть о добавке вина, и они ведут себя, как будто у них дни рождения, притом что оба уже основательно окосели. К тому времени, как мы уговорили четвертую бутылку, Сара разбросала свое зеленое карри по всей скатерти.
Внезапно она отшвырнула вилку:
— Да ну нахрен, папа, мы просто уже сыты по горло этим сраным кондитером! Мы, блин, хотим перебраться к тебе. Правда, Мо?
Вот оно, значит, как. Понятное дело, я согласился. А затем этот обед, начавшийся так славно и плавно, ушел в крутое пике, потому что Сара выпалила:
— Мама говорит, ты завел себе любовницу.
Я молчал.
— Завел, да?
Мо, которого развезло меньше, чем Сару, уловил на моем лице раздражение. Кажется, ему стало немного не по себе.
— Ну так что? Завел?
— Нет, не завел. Все?
— Да подумаешь, папа! Или завел, или не завел — делов-то.
— Вопрос исчерпан?
— А что тут исчерпывать? В смысле, что тут такого! Я к тому, что зачем изворачиваться? Зачем что-то скрывать? Я к тому, что вот и славно, если завел, а не завел — так не завел; дело житейское, ясно? Я к тому, что кого это волнует? Я к тому, что я уже не маленькая и ты мог бы со мной поделиться, а не хочешь — так и не надо, мне пофигу, делишься ты со мной или нет!
Мо ткнул ее под столом, причем так, чтобы я это заметил.
Сара повернулась к Мо:
— Чё ты пинаешься? Это же мой долбаный папочка! Он всегда такой. Сплошные тайны на ровном месте. Что, скажешь, не так? Не так?
Я отбросил салфетку.
— Схожу в уборную, — сказал я.
На обратном пути я подошел к кассе, чтобы оплатить счет. Кредитка не прошла: я не успел погасить задолженность. Пришлось платить дебетовой (а всякий раз, как я это делал, я все глубже влезал в долги). Когда я вернулся к столику, оба молчали. Я объяснил, что мне пора на работу.
Когда мы вышли на улицу, они спросили, где тут ближайший паб. Я предложил кофе — это, по-моему, было бы уместнее, — но они явно были другого мнения, и я показал им «Французский дом» на Дин-стрит, где во время оно Дилан Томас лихо вставил средний палец в анус ручной обезьянке. Да, нехорошо вышло. Так или иначе, прежде чем мы расстались, Сара крепко обняла меня, а о нашей размолвке даже не вспомнила. Хоть и не без сомнений, но я выдал им ключ от своей квартиры и оставил их вихлять по Дин-стрит. Они сказали, что опасаются ехать домой за вещами.
И я пообещал им, что с Фэй все улажу.
Ну, можно сказать и так; в смысле, назвать этим словом крики и вопли Фэй, позвонившей мне тем же вечером. Насколько я понял, Сара и Мо возвратились домой без задних ног и принялись беззаботно собирать вещи, отпуская язвительные замечания насчет Люсьеновой стряпни. Началась перебранка. Хлопали двери. «Парфянские стрелы» разили как ядра.
Само собой, я обвинялся в том, что «накрутил Сару». Я сказал, что ничего подобного. Фэй спросила, что я думаю о Носферату. Когда я ответил, что он показался мне весьма приятным юношей, она совсем взбесилась. Потребовала, чтобы перед ней извинились и перед Люсьеном тоже.
Я заверил, что попрошу Сару перезвонить, как только они с Носферату проспятся.
По правде говоря, вернувшись с работы и заглянув на кухню, я подумал было, что в мой дом забрался барсук, который разворошил мусорное ведро. На полу валялся недоделанный бутерброд, рядом с ним — замасленный нож. На столе — четвертушка сыра с отпечатками чьих-то зубов. Сара и Мо завалились в мою кровать, даже не сняв ботинок, и посапывали в ней как ни в чем не бывало. Все было так, словно я попал в сказку про девочку и трех медведей.
Не скажу, чтобы меня слишком уж возмутил бардак в доме, где я маниакально поддерживал порядок. Честно говоря, немного хаоса здесь не помешало бы. Это напомнило мне время, когда дети были еще совсем маленькими и я не мог встать с кровати, чтобы не наступить на острый кирпичик «Лего» или какую-то другую фиговину. Но что меня не на шутку взбесило, так это набег на мой книжный шкаф.
Под словом «набег» я подразумеваю, что со средней полки вытащили четыре или пять книг, которые теперь были как попало разбросаны по дивану. Тайник, в котором я прятал тетрадь Шеймаса, был таким образом рассекречен, причем саму тетрадь оттуда тоже извлекли. Она валялась на диване, раскрытая на третьей странице. Тот, кто начал ее читать, — Сара или Мо — забросил это гиблое дело задолго до того, как влез в своих фиглярских ботинках на мою снежно-белую постель. Я вернул книги и тетрадь на место. Затем заварил крепкого кофе.
Когда я вошел в спальню с горячим кофе, они еще крепко спали. «Кого же разбудить первым?» — подумал я. Конечно, Носферату.
Он проснулся, громко всхрапнув, и резко сел, потирая бритый череп. Саре тоже удалось проморгаться.
— О господи! — сказала она. — О господи!
Мо выглядел чуть краше покойника. И смотрел на меня так, будто впервые видел.
— Кофе я оставлю, — сказал я. — Поговорим внизу.
Полчаса спустя Сара вышла из душа. Из одежды на ней был мой белый купальный халат, а на голове — тюрбан из полотенца, который она несла с типичным для женщин вызывающим видом. Она тоже смотрела на меня так, будто вчера родилась.
Я сделал ей большие глаза:
— Перезвони матери.
— О господи!
— Вроде бы надо за что-то извиниться.
— О господи!
Спустился Мо. Он был немногословен. Просто стоял и перебирал железяки в брови, словно хотел убедиться, что ни одна из них не пропала, пока он дрых.
— Ты прибрался, — заметила Сара. — Не надо было. Мы так насвинячили.
— Пустяки.
— А вот и нет. Я тебя знаю: сейчас посадишь нас в такси и отправишь обратно к мистеру Кренделю.
— Нет, правда, все нормально. Слушай, мне пора идти.
— Куда идти? — Сара размотала тюрбан и принялась ожесточенно вытирать волосы.
— В общем, будьте как дома. Вино под лестницей. Только книги больше не трогайте, ладно? Вот это меня и впрямь бесит.
— Круто! — сказал Мо.
— Моих рук дело, — призналась Сара. — Прости.
— А почему ты вытащила именно эти книги?
— Без понятия. А ты куда?
— У меня назначена встреча. А все-таки, почему из всех книг ты выбрала именно эти? Просто интересно.
Сара пожала плечами:
— Наверное, они торчали наружу. А что за встреча?
— Ни фига они не торчали. Ни на сантиметр. Я на этом зациклен, так что все книги у меня стоят по линеечке. Такой вот бзик.
— Послушай, я вовсе не против, чтобы ты с кем-то встречался, — сказала она.
— Цыц! — грубо оборвал я. — А не то и правда отправлю вас обратно к матери.
При этом я думал о том, не бес ли подвел Сару к этой самой полке.
— Уговор, — сказала она смиренно. — Уговор. Все путем.
Я зашел в ванную и запер дверь прямо у нее перед носом. Включил душ и стоял под ним долго-долго.

ГЛАВА 19

На этот раз мы встретились в «Виндзорском замке», что в Ноттинг-Хилле. Место выбрала она, но я бывал там и раньше. Честно говоря, мне знакомы все столичные пабы. Я мог бы рассказать вам современную историю Лондона по его закусочным и забегаловкам, хотя вряд ли вы захотите слушать. Я мог бы объяснить вам городскую топографию по маршрутам движения развозчиков пива. А еще я, скажем так, наслышан о потусторонней жизни пабов, поэтому хорошо знал, что кроется в подвалах «Виндзорского замка», еще до того, как Ясмин об этом упомянула.
В каждом пабе есть духи. Ладно, не в каждом, но если в пабе нет духов, то и делать там нечего. У меня есть теория, что все лондонские пабы в совокупности — это своего рода энциклопедия демонов. «Виндзорский замок» и впрямь унылый и мрачный — весь обит деревом и разделен на секции чем-то вроде раздвижных деревянных переборок.
Я ждал ее во второй секции, за угловым столиком под какими-то картинками в рамах. Но едва я увидел ее, меня охватил ужас. Сидевший в ней бес больше не прятался.
Дело в том, что они наглеют. Если знают, что вы о них знаете.
На ней было шелковое платье-чонгсам с высоким воротником, черное с красным шитьем. Поразительно красным: как губы восточной куртизанки, мелькнувшие за тонким балдахином паланкина, как перерезанное горло жертвы в сером тумане викторианского Лондона. Такая вот краснота. Она подошла ко мне; на ногах у нее были платиново-серые чулки и туфли на высокой шпильке. На плечах — казацкая шинель длиной до лодыжек, с золотыми пуговицами в два ряда. Если раньше я еще как-то мог убедить себя, что это не свидание, то теперь этой иллюзии пришел конец.
Я слишком поспешно вскочил ей навстречу, заметив, как другие мужчины поворачивают вслед за нею голову. Они таращились на нее, а я, помогая ей снять шинель, радовался, что она не удостоила никого ни единым взглядом. Возможно, теперь они ломали голову насчет мифических секретов, которыми владеют мужчины постарше. Если бы она только покосилась в их сторону, они с облегчением решили бы, что она спуталась со мной из-за денег, славы, власти или еще чего-то, столь же банального. Но это дурачье ничего не знает о роли бесов. Им невдомек, что тут стоит на кону.
— Извини, что опоздала.
— Ты не опоздала. Все нормально. — Я сложил ее шинель на скамье, а Ясмин села напротив. — Отлично выглядишь.
— Ты тоже постарался.
Пожалуй, да. Раскошелился на льняной пиджак и зеленовато-голубую сорочку. Подрезал непослушные волоски на бровях. Каким бы смешным мне все это ни казалось, иногда на внутреннего тролля нужно наводить лоск.
— Я уже выпил. — Мне было не по себе, и она это заметила. — Есть хочешь?
Она кивнула. Похоже, она не могла удержаться от улыбки, глядя на меня. Бес женской улыбки; слишком уж много они улыбаются. Я пытался говорить непринужденно:
— Знаешь что? Жутко хочется кабанчика с яблоками.
— И мне. А еще устриц.
Сказав «устриц», она мельком глянула на меня поверх меню, словно это был какой-то пароль. Я же, притворяясь, что поглощен изучением меню, то и дело на нее поглядывал. Так, чтобы она не заметила. Бесы, знаете ли, весьма умны. Шмыгают внутрь и наружу. Они не входят в кого-то раз и навсегда. Они как птицы на проводе: спорхнут в испуге, покружат — и вновь на исходную. Могут засесть на несколько месяцев. А могут заскочить лишь на пару секунд.
За эти годы я стал настоящим докой, выучил назубок все признаки появления бесов. Когда бес внутри, это можно понять по тому, как человек барабанит пальцами по столу, или по жесту, которым он поправляет волосы, а вернее всего — по лицу. Так уж устроено; иногда это всего лишь мгновенное движение мышц, избыточность мимики. Иной раз — дрогнувшее веко. Раздувающиеся ноздри. Но в большинстве случаев глаза.
Разумеется, можно по ошибке принять за бесовщину обычную подвижность человеческих черт. Но с годами, говорю же, становишься настоящим докой. В случае Ясмин это были вспыхивающие в глубине зрачков огоньки, словно там загоралась спичка. Не то чтобы ее глаза алели, как угли или горячая зола, нет, ничего явно демонического — лишь эфемерное медово-золотистое пламя, горючее вещество которого я с легкостью разделил на составляющие: сочувствие, жалость, страсть.
Все происходило слишком быстро. Я собирался от нее отделаться и решил, что лучший способ — нынче же вечером рассказать ей обо всем. Как есть, от и до.
— Я сам сегодня чуть не опоздал, — сказал я, когда мы заказали еду.
В углу мрачно бухали два мужика. Не обращая ни малейшего внимания друг на друга, оба нагло пялились на Ясмин. Меня это взбесило. Так и подмывало встать и сказать этим мудакам, чтобы вели себя прилично, хотя она, кажется, их даже не заметила. Неужели она и впрямь не подозревает, как действует на мужчин? В конце концов я не выдержал и смерил одного из них ледяным взглядом. Он виновато отвел глаза в сторону.
— А что случилось? — спросила Ясмин. — Почему ты мог опоздать?
— Из-за дочери и ее парня. Приехали на каникулы, поселились у моей жены, но не ужились.
— Как зовут твою дочь?
— Сара. Она и этот парень, которого она с собой притащила, довели до ручки сожителя моей бывшей жены.
— Бывшей жены. Сперва ты сказал просто «жены».
— Бывшей, да. Сожителя бывшей жены.
— Этого пирожочника?
— Ага, этого старого пирожопника. Они вместе учатся в Уорикском университете. А ты вроде уже говорила, в каком училась?
— Нет.
— Не говорила или не училась?
— Не училась.
— Правда? А я готов был поклясться, что да. Могла бы обвести меня вокруг пальца.
— На кой черт, интересно? — резко спросила она. А потом добавила уже мягче: — Нет, только «университет жизни».
— О, это заведение высшего класса. Уверен, ты была старательной ученицей.
Я взял неверный тон. Она сказала:
— Звучит самую малость высокомерно.
— Правда? Прости!
Я и впрямь сожалел. Чересчур увлекся, наблюдая за тем, как перемещаются тени на ее лице, высматривая неуловимые приметы одержимости, — вот и не заметил, как ляпнул что-то не то.
— Самую малость. Всю свою жизнь, снова и снова, я натыкаюсь на мужчин и женщин, которые глупее меня, зато далеко обогнали по части образования. Они щеголяют своими дипломами, словно клубным галстуком; сразу же видно, что ты единственный в компании, на ком его нет. Раньше мне это страшно мешало, а потом я обнаружила, что выучить их код, их язык проще простого.
— Вот и я говорю: ты ни в чем не уступаешь никому из моих знакомых.
— Назвать тебе несколько дисциплин, по которым я специализировалась? Ты даже не поверишь. Я магистр порочных наук. Как тебе это, Уильям? Защитила докторскую по зависимости и реабилитации. Училась среди альфонсов и прихлебателей, стриптизерш и содержанок…
— Тпру! Придержи коней! — Что-то пошло не так. Ведь это я искал способ отвратить ее от себя, а тут вдруг выясняется, что она очертя голову играет в ту же игру. — Что ты несешь, а?
— Я хочу, чтобы ты знал, откуда я взялась. Кто я такая.
«Я знаю, — подумал я. — Знаю о тебе все». Мне казалось, что я знаком с ней уже много лет. Как будто я проснулся посреди романа; внутри истории (или предыстории), которая пока открыта мне только отчасти. Словно я знал ее в прошлой жизни.
Но такие мысли опасны. Я уже занимаюсь тем, что вплетаю ее в свою судьбу. И это лишний раз доказывает: в Ясмин засел демон, который внушает мне, что я влюбляюсь в нее все сильнее, чего ни в коем случае нельзя допускать. Но в эту же самую минуту мой голос влюбленно шептал ей слова, которых я не желал ни произносить, ни слышать:
— Как странно. У меня такое чувство, будто мы знакомы уже давно.
Я едва не откусил себе язык, потому что именно это обычно говорят всевозможные разнесчастные влюбленные.
— Мы и впрямь давно знакомы.
Тут я очнулся:
— Что?
Она покачала головой:
— Я хотела сказать, что чувствую то же самое.
Но у меня осталось ощущение, что она пошла на попятный: как шахматист, который собрался было сделать ход, но потом решил еще раз хорошенько все обмозговать и убрал пальцы с фигуры. Мы обменялись самыми безмятежными из всех улыбок. Ее рука покоилась на столе, и мне хотелось дотянуться до нее, легонько провести пальцем по жилке на ее запястье. Несомненно, я мог бы решительно взять ее за руку. А вместо этого отдернул свою — возможно, чересчур поспешно.
Как и большинство мужчин, я немало флиртовал в своей жизни: искусно и неуклюже, изысканно и нелепо. Но никогда еще не испытывал такой устрашающей, навязчивой тяги погладить жилку на внутренней стороне женского запястья. Это доказывало, что я еще не превратился в бесчувственного чурбана. А кроме того, совсем потерял голову.
Принесли еду. Я заказал еще одну бутылку вина. Ясно было, что я выпью ее в один присест. Возможно, таким образом я надеялся споить беса, чтобы тот стал сонным и вялым. Я обновил вино в ее бокале и сказал:
— Знаешь, кое-кто из мужчин в этом баре с тебя глаз не сводит.
— Хочешь сказать, в этом баре есть кто-то еще?
Это меня рассмешило. Мы падали в штольню, в кроличью нору, и опять события развивались гораздо быстрее, чем я предполагал. Я хотел сказать ей: бесполезно, мол, в тебе сидит бес, я вижу тебя насквозь и все это до добра не доведет. Я даже хотел заговорить прямо с самим бесом, как бы сквозь нее. Но вместо этого спросил:
— Как тебе устрицы?
— Отличные! Вот, попробуй. — Она сунула внутренности ракушки мне в рот. — А почему ты женился? По любви?
— Частично. Еще, пожалуй, нуждался в убежище. Первые несколько лет после колледжа я был словно помешанный. Как будто выжил после какой-то катастрофы, понимаешь? Вот и женился, не приходя в сознание.
— Забавно, со мной было то же самое.
— Ты была замужем? А каким было твое помешательство?
— Нет-нет. Ты не рассказал мне о своем.
Я отложил нож и принялся пощипывать кожу между бровями, размышляя о том, что можно ей рассказать, а что желательно утаить.

ГЛАВА 20

Семестр кончился, и я был рад, что наконец-то смогу уехать из колледжа, подальше от Фрейзера и событий последних недель. Мои родители были в разводе, поэтому мне, как обычно, предстояло выбирать, куда податься: в Давентри к отцу, который не желал меня видеть, или в Регби к матери, которая слишком уж этого хотела. С папой не о чем поговорить, и в доме никогда нет еды, а у мамы навалом домашней стряпни, но все удовольствие портят бесконечные расспросы: где я стираю белье, в каком супермаркете отовариваюсь и так далее. Любой ответ тянет за собой пять новых вопросов, за каждым из которых маячит еще пять. Сейчас-то я понимаю, что ее чрезмерная болтливость была симптомом нервного расстройства, но тогда это настолько выводило меня из себя, что хотелось выбежать на улицу и кого-нибудь придушить.
На Рождество мы с матерью ужинали вдвоем. У нас было две хлопушки, и мы по очереди выстрелили. Из моей плюхнулась на стол синяя бумажная шляпа, а из маминой — оранжевая. Нацепить их значило расписаться в полном и отчаянном унынии, но оставить на столе казалось еще хуже, и мы выбрали из двух зол меньшее.
— Какой тебе выпал девиз? — спросила мама.
Я повертел в руках измятый клочок бумажки. Слова на нем были напечатаны такими бледными зелеными чернилами, что я с трудом разобрал их, и оказались до того банальными, что я с трудом заставил себя произнести их вслух: «День без улыбки прожит напрасно».
— Вот видишь, — сказала мама.
— Что? — спросил я, чувствуя злость и замешательство одновременно. — Что?
Но она ничего не ответила, сделав вид, что собирается оттяпать ножку у петушка, который служил главным блюдом вечера.
Поужинав, мы устроились на диване перед телевизором. Мама любила смотреть рождественское обращение королевы и хотя бы на это время умолкала. Когда оно закончилось, она, хмыкнув с видом знатока монарших речей, отрезала: «В этом году не ахти». После чего стала допытываться, какую марку стирального порошка я предпочитаю.
Кажется, я вытерпел целых два дня рождественских телепросмотров, а потом позвонил Мэнди и уломал ее на остаток каникул пригласить меня в Йоркшир. Она поговорила с родителями, и те разрешили — с условием, что мне будут стелить на гостевой кушетке и в отдельной спальне. Да я согласился бы ночевать даже в угольном подвале и на лезвии бритвы!
Все каникулы мы с Мэнди провели, рука об руку гуляя среди великолепных замерзших болот под изумительным небом цвета нержавеющей стали. Изменчивый круговой ветер изводил сонных грачей, ворохом выдувая их из ветвей, словно клочья черной бумаги. Мы часами бродили от паба к пабу по улочкам, укрытым влажной листвой, под светом фонарей и летящими сверху хлопьями снега; и у меня постепенно начало проясняться в голове.
Наедине с Мэнди мне ничего не угрожало; Фрейзер и все злобные демоны остались далеко позади. Мэнди тоже была счастлива. Она не догадывалась о том, что случилось в последние дни семестра, и боялась, что теряет меня — как будто меня уносило от нее невидимым течением. Здесь же, под этим яростным небом с неугомонными тучами, мы вдвоем укрылись в защитном коконе своей близости. Мы были как Хитклифф и Кэтрин, только ничто не должно было разлучить нас.
Однажды вечером я так напился и расчувствовался, глядя на Мэнди, что попросил ее выйти за меня замуж. Она согласилась; я был на седьмом небе от счастья. Путь домой затянулся на несколько часов, потому что мы то и дело останавливались и взасос целовались. Мне чудилось, что пейзаж по обе стороны дороги, закручиваясь, как гигантская чаша, наполняет меня до краев.
Но на следующий день мы оба сделали вид, что ничего не было.
Ладно, мы были под градусом, так что помолвка, наверное, не считалась. Но ни один из нас даже не упомянул о ней — хотя бы для того, чтобы окончательно признать алкогольным бредом. Никто из нас не спросил: «Послушай, неужто мы так нажрались, что…» Вместо этого мы оба, по какому-то молчаливому соглашению, принялись вести себя так, будто те слова вовсе не были сказаны.
И по сей день не понимаю почему.
Дело не в том, что я об этом забыл. И хотя я никогда не спрашивал Мэнди, голову даю на отсечение, что она тоже все прекрасно помнила. Тот пьяный лепет — или то, чем он был, — навсегда встал между нами. Да-да, как бес, если угодно. Как будто мы сотворили некую сущность, выпестовали, вдохнули в нее жизнь, а потом попытались от нее избавиться, но она тенью следовала за нами, не позволяя даже надеяться на то, чтобы остаться вместе. Назад в Дерби мы ехали вдвоем; Мэнди вернулась на квартиру, которую они снимали в складчину, а я в Лодж.
Весь колледж гудел о том, что произошло со студенткой Шерон Беннет, которая ездила на рождественские каникулы в Австралию. Точнее, летела в Австралию через Колумбию, где проглотила шесть презервативов, набитых кокаином, а еще дюжину спрятала во влагалище. Ее арест показывали по всем каналам.
Меня эта история задевала особенно сильно: помимо того что Шерон тоже была моей бывшей подружкой, она была еще и одной из пяти девушек с чердачных фотографий. Я не очень-то удивился, что она так влипла: Шерон и раньше была со странностями и вовсю экспериментировала с наркотиками. Ее любимым выражением было «пей до дна», и я никогда не мог за ней угнаться. И все-таки новость была пугающей.
Мы зашли в студенческий бар, и я едва успел заказать пинту горького для себя и водку с колой для Мэнди, когда некая девушка в армейской куртке и розовом шарфе схватила меня за лацкан пиджака:
— Слыхал о Рейчел?
Рейчел Рид была еще одной из тех пяти девушек, а эта с шарфом — ее соседкой по комнате.
— Нет, а что с ней?
— Погибла на Рождество.
— Что?!
— Несчастный случай в пещерах.
— В пещерах?
Рейчел подсела на спелеотуризм и скалолазанье. Она и меня пыталась приобщить. Я даже вступил в их клуб, но провел две субботы ползком в мокрых, холодных подземных проходах и сделал вывод, что это занятие меня ни капельки не радует.
Одну из пещер в Скалистом крае затопило, и Рейчел с напарником очутились в подземной ловушке. Их обнаружили мертвыми. Больше та девушка и сама ничего не знала. Она была оглушена и, чтобы хоть как-то свыкнуться с этой новостью, делилась ею со всеми знакомыми Рейчел.
Мэнди вывела меня из столбняка, отобрав стакан водки. Она вцепилась в мою ладонь:
— Что, тоже твоя бывшая?
— Ты же прекрасно знаешь, что да.
— Да ты просто проклятие какое-то, — сказала Мэнди. — Пойдем поищем свободный столик.

Какое там проклятие. На мой взгляд, случилась всего лишь вереница несчастных случаев, жертвами которых стали три из пяти девушек с фотографий. Другие две — Мэнди, сидевшая рядом со мной, и Лин, которая весело наполняла бокалы пивом и отмеряла дешевую водку за стойкой бара, — вроде как живы-здоровы.
Моим первым побуждением было разыскать Фрейзера и поведать ему о том, что я услышал. Но вообще-то, к тому времени я уже решил не иметь с ним никаких дел. До окончания колледжа оставалось два семестра, и эти несколько месяцев я планировал усиленно готовиться к выпускным экзаменам, а еще спать с Мэнди так часто, как только смогу.
Я счел, что все это легко объяснить рационально:
1. Сэнди страдала аллергией на арахис, а легкомысленный поставщик не позаботился о том, чтобы пометить бутерброды. Как выразился Фрейзер, ничего из ряда вон выходящего.
2. Шерон занималась контрабандой наркотиков и попалась. Как выражался Будда, бывают в жизни огорчения.
3. Рейчел увлекалась опасным видом спорта, и от нее нежданно-негаданно отвернулась удача. Вот и все.

Я обсудил все это с Мэнди (разумеется, не упоминая о фотографиях).
— Бог любит троицу, — сказала она.
— Неужели?
— Так говорят.
— Кто так говорит? Херня какая-то!
— Никто не знает кто. Об этом лучше зря не болтать. И уж сквернословить точно не к добру.
— Ах да, конечно!
Ладно, подумал я. Вопрос в том, долго ли осталось ждать, пока этот кто-то скажет: «Бог не дурак, любит пятак».

Тянулись дни, потом недели, а Фрейзер так и не вернулся с каникул. Не то чтобы я по нему тосковал, но мысль о том, куда он мог подеваться, не давала мне покоя. Невольно думалось, что и он тоже пал жертвой этой череды несчастий. Можно было бы навести справки — к примеру, узнать его телефон в администрации колледжа, — но я не стал этого делать. Странная штука: хотя один из уборщиков подтвердил мне, что Фрейзер не появлялся в своей комнате с начала семестра, я не раз ловил себя на том, что мнусь за его дверью и прислушиваюсь.
Уж и не знаю, что именно я хотел услышать. Наверное, все дело в абсурдном убеждении, будто Фрейзер всех дурачит: тайком вернулся в колледж, но зачем-то прячется. Мне казалось, что если я буду стоять под его дверью достаточно долго, то рано или поздно засеку какой-нибудь шум и уличу его. Кое-какие звуки действительно были. Правда, не те, которые могли бы доказать, что Фрейзер или кто-нибудь еще находится внутри; просто какие-то странные постукивания.
Однажды мне послышался шелест — как будто в пол ткнулось что-то вроде бумажного самолетика. В другой раз я услышал треск, точно кто-то расстегивал молнию, но длился он лишь долю секунды — слишком мало, чтобы успеть расстегнуть ее по-настоящему. В следующий раз это были два мягких отрывистых хлопка, словно внутри начали скатывать ковер. Я прижался ухом к двери, затаил дыхание и весь обратился в слух, но больше ничего не происходило.
— Что ты тут делаешь?
Я аж подпрыгнул. Сердце и впрямь заколотилось где-то в пятках.
— Ой! Просто смотрю, не вернулся ли Чарльз. Он так и не появился после каникул.
Передо мной стоял Дик Феллоуз. Ишь ты, подкрался незаметно. Интересно, долго ли он стоял и следил, как я прислушиваюсь к звукам за дверью.
— Да, не показывался. Мы с этим разберемся.
Как только сердцебиение пришло в норму, я немедленно задумался: а что тут нужно самому Феллоузу? Раньше за ним не водилось привычки внезапно забредать в общагу. По сути, делать-то ему здесь нечего. И он никогда не шатается просто так, без определенной цели. Феллоуз смотрел на меня в упор: дожидался то ли ответа, то ли моего исчезновения.
— Пойду-ка я к себе, — тупо сказал я.
— Да, лучше бы тебе уйти.
С пылающим лицом я вернулся в свою комнату, но дверь оставил приоткрытой. Хотелось знать, что предпримет Феллоуз. Отсюда его было не видно, и в голове у меня засела дурацкая мысль: должно быть, он так и стоит у двери. К примеру, ждет, что я вернусь, чтобы проверить, там ли он. А может, он сам собирался проникнуть в комнату Фрейзера, но не посмел сделать это при мне. Казалось, мы с ним играем в «кто кого пересидит». Промучившись так минут двадцать, я не выдержал, прихватил несколько монеток и вышел; в случае чего я собирался сказать, что иду в фойе, к таксофону, чтобы позвонить Мэнди.
Я прошел по коридору, спустился вниз, но Феллоуза и след простыл.
Так или иначе, я все равно позвонил Мэнди и отправился к ней. Мы уже шесть часов кряду не трахались, и мне не терпелось оказаться в ней снова. Только засунув язык ей в рот, а член в ее киску, я чувствовал, что окружающий мир в полном порядке. А если и не в порядке, то, по крайней мере, я хорошо от него спрятался.
Когда я пришел, Мэнди только что вышла из ванной. Она вскрикнула, когда я сорвал с нее полотенце и бросил ее на кровать. Я засунул язык в ее киску, а она, обеими руками схватив меня за волосы, притянула мою голову к себе, чтобы язык вошел поглубже… и тут у меня пропала эрекция. Ни с того ни с сего. Обмяк, и все тут.
— Что-то не так? — спросила она, все еще прижимая к себе мою голову.
— Да нет. Просто… Фиг его знает.
— Я люблю тебя, Уильям. Ложись рядом.
— У нас ведь все серьезно? По-настоящему?
— Конечно по-настоящему! Что еще за вопросы? Давай, лезь под одеяло.
Мы лежали на кровати, крепко обнявшись. За окном сгущались сумерки, затем вспыхнули янтарным огнем фонари. Вскоре под ними закружились хлопья снега.
— Снег идет, — сказала Мэнди.
Но я почти не слушал. Я мучительно размышлял над тем, как Дик Феллоуз, застав меня под дверью Фрейзера, ответил на слова о том, что я пойду к себе: «Да, лучше бы тебе уйти».
Что он хотел этим сказать?

ГЛАВА 21

Под конец семестра Фрейзер все-таки вернулся в колледж, но я старался держаться от него подальше. Начать с того, что смердел он еще хуже, чем раньше, — я в жизни не встречал ничего подобного. Просто в голове не укладывалось, что такой умник — а котелок у него, несомненно, варил что надо — не утруждает себя мытьем и чисткой зубов по утрам. Я избегал его как мог.
Кроме того, я старался проводить как можно меньше времени у себя комнате, зависая у Мэнди до тех пор, пока меня там терпели. Всякий раз, когда заходил к себе, я натыкался на записки от Фрейзера — замызганные бумажки, просунутые под дверь, — с просьбами о встрече. Я никак на них не откликался. Такими же посланиями был забит и мой почтовый ящик. Заучив распорядок дня Фрейзера, я наловчился не пересекаться с ним.
Через месяц-другой записки стали отчаяннее — каракули, утыканные восклицательными знаками, буквально орали мне в лицо: «Свяжись со мной!!!» Я не обращал на них внимания и продолжал отсиживаться у Мэнди, корпя над курсовыми работами и трахаясь до одурения.
Мы трахались чуть ли не до синяков, а потом трахались снова. Мы почти не выходили наружу — во-первых, потому, что я боялся наткнуться на Фрейзера, а во-вторых, потому, что почти всегда были обдолбаны шмалью. Я тащился от запаха Мэнди. Не в пример Фрейзеру, после нее я готов был вовсе не мыться. В моем сознании ароматы травки и влагалища Мэнди смешались воедино. Я балдел от них обоих.
Как-то раз мы лежали в кровати голышом и Мэнди скручивала мне косячок. Я засунул ей внутрь палец, смазал ее соком папиросную бумагу и смесь табака с коноплей, а потом закурил. Я курил Мэнди. Она же, глядя на меня, только головой качала.
Мэнди взяла меня под крыло, окружив нежной заботой. Она догадывалась, что меня что-то гнетет, но никогда об этом не спрашивала. В конце концов я предоставил ей решать все за меня. Сам я не показывал носу из комнаты. Мэнди ходила вместо меня по магазинам и сдавала мои работы в колледже. Я считал ее своей палочкой-выручалочкой. Все, о чем я мечтал, — доучиться, получить степень, устроиться на работу и, ясное дело, заново сделать ей предложение. Я понимал, что витаю в облаках, но это, казалось, не имело значения. Я ведь искренне любил ее.
Однажды вечером Мэнди убедила меня покинуть темницу. Она больше не могла торчать в четырех стенах. Ей захотелось посидеть в студенческом баре, просто чтобы развеяться. Я скрепя сердце пошел с ней.
За дверью бара нас встретил обычный суетливый гул; как и всегда, недостаток интеллекта уравновешивался избытком энергии. Мэнди углядела за одним из столиков своих подруг и отправила меня к стойке за выпивкой. Не знаю почему, но я весь трясся и был почти на грани. После почти трех недель, безвылазно проведенных в комнате, я чувствовал себя не в своей тарелке.
Протолкавшись к барной стойке, я заказал себе и Мэнди напитки. Заметил, что пиво сегодня разливает не Лин, и спросил, где она. Девушка, которая работала за стойкой, как-то странно на меня посмотрела. Бросив пустую бутылку в большую пластиковую бадью, она наклонилась ко мне поверх прилавка.
— Линди в «Доброй надежде», — услышал я.
Помню, доставая банкноту, чтобы расплатиться, я хихикнул:
— Что еще за фигня, где это?
Лицо у новой барменши было сплошь усеяно веснушками, а глаза — бледно-голубые.
— Она была в надувном замке, когда в нем лопнул батут.
— Что?
— Что-то там плохо закрепили.
— Что?
— На детском празднике. То есть уже после праздника.
— Что?!
— Решила попрыгать перед уходом, а тут как раз рвануло. Ударилась головой. Ужас!
Девушка смотрела на меня прозрачными, блекло-голубыми глазами. Сзади кто-то напирал, требуя, чтоб его обслужили. Я стоял как контуженый, тупо сжимая в одной руке пиво, а в другой — водку с колой.
Вскоре подошла Мэнди.
— Пить будем или как? — спросила она.

Разумеется, я не мог сказать ей, что Лин — четвертая из пяти девушек, ведь пятой была сама Мэнди.
Мы уселись рядом с ее подругами, которые о чем-то бодро щебетали, но если Мэнди тут же втянулась в их треп, то я хранил молчание. Они решили, что я просто не в духе, но я был огорошен известием о том, что стряслось с Линди. Мэнди и прочие девушки вовсе не были бесчувственными. Просто они не видели во всем этом математического уравнения и уж точно не считали Мэнди одним из его оккультных слагаемых.
Когда бар закрылся, мы, как обычно, вернулись к Мэнди. Она пошла в ванную, а я скрутил косяк. Разгоряченная спиртным, она не стала одеваться, а пустилась танцевать вокруг меня нагишом, чтобы хоть немного развеселить. Я по-прежнему сидел за столом на жестком стуле. Мэнди включила какую-то музыку и начала изображать стриптиз; дым от косяка струился вверх, но мое настроение не поднималось. Мэнди отобрала у меня самокрутку, затянулась, выпустила мне в лицо клуб дыма и снова вставила косяк между моих пальцев.
Потом она забралась ко мне на колени и принялась тереться промежностью о мое бедро. Музыка закончилась. Мэнди слезла и сердито посмотрела на меня, уперев руки в боки. Затем, не сказав ни слова, выключила магнитофон и забралась в постель.
А я, наверное, еще битый час просидел на этом стуле. Когда я собрался ложиться, Мэнди уже спала. Я выключил свет и стал потихоньку, чтобы ее не разбудить, залезать под одеяло. Но так и не посмел опустить голову на подушку. Я неотрывно смотрел на Мэнди, размышляя, какие страдания или проклятия на нее накликал. Верно, это сделал не я, а Фрейзер, однако именно я соединил обрывки чернокнижных познаний в тот страшный ритуал. Я увяз в этом деле по самую макушку, да так, что не могу даже рассказать ей об этом. Я должен защитить ее, стать на пути зловещей тени, что сгущалась вокруг нее, но как?
Так я и остался сидеть, склонившись над ее нежным и хрупким телом, оберегая ее сон, чувствуя себя угрозой, но вместе с тем и защитником, каменной горгульей на контрфорсе, чей искаженный лик скрывает ночная тьма.
Я понял, что   должен сделать.

ГЛАВА 22

Мы расправились с десертом. Сладость крем-карамели лишила меня воли к сопротивлению, и я уже готов был поцеловать Ясмин. Мне хотелось слизнуть сахар с ее губ. Меня по-прежнему притягивала ее рука, безмятежно лежавшая на столе, и я мечтал прикоснуться к ней, но только без последствий. Я огляделся в поисках официанта.
— Вина уже хватит, — сказала Ясмин.
— Хватит?
— Да. Знаешь, почему я предложила пойти в этот паб?
— Считается, что в подвале захоронены останки Тома Пейна.
— Вот-вот. «Права человека». Том Пейн — мой герой. Владелец этого дома когда-то забрал его кости из братской могилы в Нью-Йорке. Он планировал торжественно похоронить его здесь, но не успел, потому что разорился. Дом продали, а останки Тома так и остались в подвале. Замурованные.
— И как это связано со мной?
— Да никак. Разве что ты тоже замурован в подвале. Как и Том.
Я рассмеялся, но в то же время наморщил лоб:
— Что-что? Так, теперь мне точно надо выпить.
Я махнул рукой, подзывая официанта.
— В список Тома Пейна я добавила еще одно неотъемлемое право.
— А именно?
Официант, хорошенький юноша с курчавыми волосами и глазами цвета изюма, подошел к нам, картинно сложил руки, склонился к столу и улыбнулся ему как родному. Ясмин его даже не заметила.
— Право быть затраханным до полусмерти красивой женщиной, которая на тебя запала.
Я остолбенел. Это получилось само собой: пытаясь избежать ее пронзительного взгляда, я посмотрел на официанта, словно теперь был его черед высказаться. Видимо, он уловил мольбу в моих глазах, потому что уставился на стол.
— Если она  этого хочет, — прибавила Ясмин. — А она хочет.
Затем она с улыбкой повернулась к официанту:
— Принесите, пожалуйста, счет. Спасибо.
Официант ушел, а я полез за кредиткой.
— Что ж, теперь ему будет что рассказать на кухне.
— Меня не волнует, о чем они шепчутся на кухне. Отвези меня домой.
Но я не мог отвезти ее к себе, даже если бы хотел, потому что у меня гостили дочь и ее парень.
— Тогда ко мне, — сказала она. — Только учти, у меня там не дворец.
Я пытался продумать линию защиты, но Ясмин взяла инициативу в свои руки, а мои слабые возражения пропустила мимо ушей. На улице она уверенно подозвала такси и, едва его дизель перешел на холостые обороты, распахнула передо мной дверцу. Назвала водителю адрес к югу от реки.
Когда мы уселись, она прижалась ко мне, упершись пятками в переднее сиденье, а из-под ее пальто выглянула ножка, обтянутая элегантным серым нейлоном. Я вынужден был признать, что Ясмин меня немного пугает.
— Слушай, я не уверен, что достаточно хорош для тебя.
Я говорил правду. Причем имел в виду не только постель, но и сферу эмоций. Я давно уже был не в форме. Я чувствовал себя загнанным; неужели, думал я, женщины настолько остервенели с тех пор, как я вышел из игры. Помнится, когда я был моложе, именно я за ними гонялся; что-то не припомню, чтобы они гонялись за мной.
Она лениво прижала палец к губам, а другой рукой залезла мне под пальто:
— Ш-ш-ш! Дома я собираюсь тебе кое-что рассказать. А когда ты это услышишь, ты, может быть, больше и не захочешь меня знать.
Такси везло нас по ночному Лондону. Время от времени ее прекрасное лицо тонуло в янтарном свете фонарей; тогда мне удавалось незаметно поймать ее взгляд. А когда на лицо Ясмин падала тень, ее глаза сверкали, как у лесной кошки. Несколько миль спустя я все же увидел то, что высматривал. Она искоса поглядывала в окно на проносившийся мимо город. Это была мгновенная жуткая вспышка, словно прямо за радужкой зажглась и погасла спичка.
— Здесь остановите! — заорал я таксисту.
Он притворился, что не слышит.
— Ты остановишь, мать твою, или нет?!
Это он услышал. Заскрипели тормоза.
— Гос-споди! — пробормотал он.
— Что такое? — спросила Ясмин. — В чем дело?
Я распахнул дверцу и выскочил на тротуар. Она в изумлении вылезла за мной.
— Я не могу поехать к тебе, — сказал я. — Вот и все.
Я провел рукой по волосам и случайно встретился глазами с водителем — тот смотрел на меня с откровенной неприязнью.
— Что еще за шуточки? — крикнул он.
Я помахал перед ним банкнотами:
— Отвези ее домой.
Она расплатилась с ним моими деньгами и засунула сдачу мне в карман. Такси тут же отъехало.
— Да уж, — сказала Ясмин. — Неожиданный поворот.
— Прости. Запаниковал.
— Не беда. Слушай, мы в двух шагах от реки. Давай пройдемся? Идти-то нам некуда.
Мы остановились аккурат у Вестминстерского моста. Честно говоря, мне хотелось отправиться прямиком домой, но заканчивать вечер на столь резкой ноте было бы совсем не по-людски, и я согласился прогуляться с ней по берегу.
Было прохладно, и я не стал возражать, когда Ясмин прильнула ко мне, чтобы согреться. Ночное небо, покрытое тучами, отливало какой-то заполярной синевой. Там, где прибрежные огни падали на покрытую рябью приливную реку, она казалась чешуйчатой, как спина дракона; ее голос тихонько нашептывал то, чего лучше бы не слушать, хотя не слушать-то как раз и нельзя. Для меня Темза всегда ассоциировалась с течением жизни, а никак не со смертью, но именно сейчас река выглядела своевольной и беспощадной, величественно безразличной к мелким существам вроде нас. А еще студеной и глубокой.
— Ты как, нормально?
— Да, — сказал я. — Нормально.
— Я сама виновата, — сказала Ясмин. — Так на тебя набросилась.
— Да нет, все гораздо сложнее.
Похоже, она была рада закрыть тему, по крайней мере на время. Я заглянул ей в глаза, но того всполоха, того пламени уже не было. Внезапно изменив курс, я спугнул беса. Но он, я знал, не мог уйти далеко.
И я не ошибся.
Когда мы дошли до Хангерфордского моста, под перекрестными фермами задвигалась тень и ко мне воззвал голос:
— Страшное дело, а? Мне бы надыбать чашечку чая.
У меня волосы встали дыбом. Я остановился как вкопанный.
— Шеймас?
Это был он: ветеран войны в Персидском заливе, бритоголовый, с темными впадинами на месте глаз, шел, путаясь в полах своей шинели, прямо на меня. У меня зазвенело в ушах. Язык примерз к нёбу.
Я чувствовал, что Ясмин тянет меня за руку, но как будто окаменел. Когда мужчина вышел на свет, я со всей ясностью увидел, что это и впрямь Шеймас, однако уже в следующий миг стало видно его лицо, и оказалось, что никакой это не Шеймас, а совсем другой попрошайка. Но после этой встряски у меня не было сил, чтобы заговорить с ним.
Ясмин вышла вперед и сунула ему несколько монет. Затем взяла меня под руку и прошептала: «Пойдем».
— Ну и ночка у тебя выдалась, да? — спросила она, когда мы оставили бродягу позади. — Что это было?
— Старый служака. Тот самый, что взорвался у Букингемского дворца.
— Галлюцинация, что ли?
— Ага, — сказал я. — Нет. Знаешь что? Я лучше и впрямь поеду домой. Что-то мне нездоровится.
Она казалась встревоженной, но спорить не стала. Мы перешли улицу, чтобы поймать такси и разъехаться по домам. Наконец одна машина подъехала, и я настоял, чтобы Ясмин села первой. Вид у нее был озадаченный, но я закрыл дверцу, и такси тронулось с места. «Что ж, — подумал я. — По крайней мере, теперь она знает, с кем имеет дело, а значит, больше я ее не увижу».

ГЛАВА 23

Фэй позвонила мне на работу. Робби, сказала она, избили в школе. Она попросила, чтобы я зашел к ним, что я и сделал.
Клэр обняла меня, как обычно. Она самый непринужденный человек из всех, кого я знаю. Совершенно лишена бесов. Они не могут найти ни сучка, ни задоринки, ни какой-нибудь царапинки, чтобы приладиться к ней. Соскальзывают, как вода с фарфора. Сияющим ангелом Клэр не назвать, но, к счастью, она не одержима. У меня нет любимчиков, но она моя любимица.
Люсьен суетился на кухне. Когда я вошел, он как раз откупоривал бутылку вина. Кухню он полностью переоборудовал, хотя мы с Фэй обновили ее лишь за год до того, как он здесь появился. Теперь здесь были сплошные ряды нержавеющих полок для вин, бухты для приправ и специй, причалы для сковородок и доки для кухонной утвари. Чертов пирожопник Люсьен! Видеть не могу таких вот грушевидных мужичков средних лет, с их длинными засаленными сединами до плеч. Мало того, из ушей у него торчат гигантские пучки волос. Даже если не вспоминать о том, что он увел у меня жену и детей, я уверен: огреть этого придурка крикетной битой — естественное побуждение самого безобидного из смертных.
Я с огромным удовольствием отказался от бокала «Мутон-Ротшильда», которое он открыл только ради того, чтобы произвести на меня впечатление.
— Так рано не пью, — отмахнулся я.
У него вырвался потешный звук, что-то вроде протяжного «тю-ю». Фэй, судя по ее лицу, готова была меня придушить, особенно теперь, когда пробку уже извлекли из бутылки.
— Так где же Робби? — спросил я.
— В гостиной.
Не знаю, что я ожидал увидеть. Может быть, расквашенную губу или залитую кровью рубашку. Робби рубился в компьютерную игру под названием «Грохни эту стерву», сидя перед огромным плоским телевизором, который установил Люсьен. Жив-здоров, ни царапинки.
— Все воюешь, да?
— Чуть-чуть, — сказал он, не отвлекаясь от игры.
Я уселся и несколько минут наблюдал, как он мстит непонятно за что резвой электронной женщине-ниндзя; его лицо заливал синий свет жидкокристаллического экрана.
— Робби, у тебя все хорошо?
Он пожал плечами.
Робби не подпускал меня к себе. Я ничего не мог с этим поделать, и, по правде сказать, это разрывало мне сердце. Где и когда я его потерял? Я боготворил этого парня первую дюжину лет его жизни, а он боготворил меня. Привязанность между отцом и сыном иногда бывает даже более нежной, чем с дочерьми. И вот в один прекрасный день он запихивает свои пожитки в рюкзак и уплывает за тридевять земель к какому-то неведомому пункту назначения.
— Ну, раз все хорошо, то я, пожалуй, пойду.
Он снова пожал плечами; его большие пальцы ожесточенно лупили по кнопкам пульта.
— Сара гостит у меня. Если что, заходи повидаться в любое время.
— Ясно.
Я вернулся на кухню. На лицах Фэй и Люсьена читались нетерпение и надежда. Клэр, примостившаяся на высоком стуле в углу, пыталась определить что-то по выражению моего лица.
— Он в норме, — сказал я.
— Ты просто не видел, в каком виде он явился домой, — ощетинилась Фэй.
— Так что же произошло?
— Какая-то скотина толкнула его прямо на стену.
— На мой взгляд, он в полном порядке.
Фэй скрестила руки и повернулась ко мне спиной. Тут вклинился Люсьен:
— Уильям, есть разговор.
— Валяй. Я весь внимание.
— Мы обязаны вызволить его из этого гадюшника.
— Вызволить? Звучит так, будто мы должны вызволить его из Ирака. Это хорошая школа. Я смотрел статистику. Это одна из лучших государственных школ во всем Лондоне. Иначе бы я его туда не отправил.
— Ему необходимо вернуться в Гластонхолл. Мы должны дать ребенку шанс.
— А я что, мешаю?
— Ясно же, что все упирается в деньги.
— А сколько ты потратил на эту кухню?
— Ой, — фыркнул Люсьен, — я тебя умоляю.
Это была одна из коронных фраз в его телепередаче. Я демонстративно поглядел на часы.
— Мне нужно быть в городе к семи, — сказал я.
Фэй повернулась ко мне лицом.
— Ты бесхребетный слизняк! — выпалила она.
— Мам! — воскликнула Клэр.
Я сердито уставился на бывшую жену:
— Фэй, за двадцать два года, что мы прожили вместе, я тебя даже пальцем не тронул, не унизил и не сказал худого слова. Но если ты еще раз оскорбишь меня при детях, то как следует получишь по роже.
Люсьен что-то вякнул, но я повернулся к нему, и его опалило жаром внезапно охватившей меня ярости. Больше он рта не открывал — и правильно делал. Я весь кипел.
— Клэр, проводи меня до дверей.
Клэр поцеловала меня перед выходом, и я зашагал вниз по улице. Меня буквально трясло от гнева. Господи, вот когда пригодился бы бокал того чудесного «Мутон-Ротшильда»!

Сколько должно произойти случайностей, сколько выпасть удачных шансов, сложиться невероятных ребусов; сколько коленец должна выкинуть судьба; как долго мы готовы не замечать стечения обстоятельств и какое количество причудливых совпадений нам нужно, прежде чем мы поднимем руки и признаем, что не одна лишь причинно-следственная связь заправляет во Вселенной? Когда мы согласимся с тем, что рациональность — всего лишь удобное орудие, которое мы сами изготовили, чтобы облегчить себе жизнь? Ни карта, ни компас не в силах задержать наступление ночи. Сколько еще катастроф должно разразиться под знаменем научного прогресса, прежде чем мы перестанем называть это прогрессом? Когда наконец мы поймем, что инструментальный разум — это палка о двух концах? В то время я был всего лишь студентом без всякой ученой степени, так что не задавался подобными вопросами; я просто хотел спасти Мэнди.
Четыре девушки из пяти: Лин, Сэнди и Рейчел погасли как свечи, а жизнь Шерон пошла прахом. Я вертел это в голове и так и этак. Убеждал себя, что это всего лишь совпадение. Неудачный расклад. Жалел, что сжег их фотографии, найденные на чердаке. Надеялся отыскать какой-нибудь способ вернуть все назад.
Я вынашивал планы убийства Фрейзера. Обдумывал, смогу ли я пришить его так, чтобы это выглядело как несчастный случай. На полном серьезе. Я размышлял о том, нельзя ли как-то обменять Мэнди на Фрейзера. Разумеется, я и близко не подошел бы к тому, чтобы хоть как-то навредить ему. Если я вынашивал подобные планы, это еще не значит, что я мог бы осуществить их. Но чем больше я думал о Мэнди, тем яснее понимал, что обязан защитить ее.
И мне пришло в голову вот что: пусть вместо нее буду я.
Это меня окрылило. Но я понятия не имел, как быть дальше: подменить, отменить, переменить? Все, что у меня было, — фальшивый манускрипт с ритуалами, которые я сам же сочинил, как оказалось, только для того, чтобы Фрейзер наложил на них свои грязные лапы. И еще место действия — чердак.

Я перестал спать с Мэнди: мне казалось, что это может испачкать ее. В оправдание выдумал, что подхватил грипп. Потом насочинил еще кое-чего, чтобы пустить ее по ложному следу: например, поездку к матери на пару дней. На самом же деле я вернулся в свою комнату в Лодже и на три дня закрылся там от всего мира.
В комнате меня ожидала гора новых записочек, подсунутых под дверь Фрейзером. Я их не читал. Я не хотел даже прикасаться к тому, что трогал он. Собрал все бумажки веником и совком, ссыпал в металлическое ведро, облил жидкостью для заправки зажигалок и сжег. Затем вымыл руки.
За эти дни я лишь раз выходил на улицу — купил буханку хлеба и несколько банок консервированного супа. Все это я съел холодным у себя в комнате. Аппетита все равно не было; к тому же меня и впрямь слегка лихорадило, а из-за этого никак не получалось выспаться. Каждое утро я ждал, пока студенты разойдутся по занятиям, общага опустеет и я смогу пробраться в ванную. Уборщики заходили в наши комнаты раз в неделю, так что избежать встречи с ними было нетрудно. Естественно, всегда находилась пара симулянтов, которые никак не могли заставить себя дойти до аудиторий, но они вряд ли стали бы слоняться по зданию среди бела дня.
Все это время я изучал свой поддельный манускрипт. Кроме того, я нанес несколько подготовительных визитов на чердак. Дверь была заперта, но я ведь знал, как пробраться внутрь.
На чердаке было жутко и затхло. Всякий раз, когда я отгибал панель, очередная порция свежего воздуха просачивалась сюда со вздохом отчаяния. Я заново начертил мелом пентакль, расставил на вершинах звезды подсвечники и керамические блюдца для соли, сандала и всего прочего. На голову козла меня не хватило. Я понятия не имел, была ли она необходима для ритуала или служила только украшением.
На третий день я слег с тем самым гриппом, о котором солгал Мэнди. Мысль о том, что я сам накликал на себя заразу, была неприятной, но я понимал, что это правда. Тем не менее, больной или здоровый, я должен был довести дело до конца. Наступила пятница, и другого шанса в ближайшее время не предвиделось: по выходным в Лодже всегда кишмя кишел народ.
Ночью, стоило закрыть глаза, на меня наваливался кошмар о каком-то всеобщем кровавом побоище, так что я толком не выспался, зато встал задолго до того, как другие студенты потянулись в столовую на завтрак. Поставил на стол зеркало и придирчиво осмотрел себя. Я намеревался состричь волосы, а затем тщательно обрить череп. На этот счет в источниках имелись самые строгие предписания. Учитывая, что творилось тогда у меня в голове, я хотел принять все меры предосторожности и выполнить инструкции до последней запятой.
Однако в последнюю минуту меня вдруг охватила странная решимость, своего рода покорность неизбежному. Теперь я был вполне убежден, что все эти ритуалы — мишура, не более чем гимнастика для ума. Я чувствовал, что мне это больше ни к чему. Казалось, я уже так прочно связан с потусторонними силами, что могу просто сесть и ждать, когда они сами ко мне заявятся.
Едва услышав, как последний жилец Лоджа захлопнул за собой дверь, я переоделся в толстый шерстяной халат. У меня раскалывалась голова, так что я принял три таблетки аспирина, запив их полным стаканом виски. После чего поднялся на чердак.
Скорее всего, наверху был жуткий холод, но из-за горячки я почти не замечал его. Я зажег свечи, расставленные на вершинах пентаграммы, и прикрепил свою фотографию на то место, где раньше висели снимки пяти девушек. Затем, скрестив ноги, уселся на пол в центре пентакля.
Видите ли, всю эту возню со свечами я проделывал только для проформы. Я больше не доверял импровизациям из своего фальшивого манускрипта. Я собирался вызвать эту сущность — чем бы она ни была — исключительно силой мысли. И если я планировал читать кое-какие заклинания, то лишь затем, чтобы ни на что не отвлекаться и не уснуть.
Я не захватил часов, но где-то в городе церковные колокола глухо пробили девять, и в ту же минуту я начал повторять про себя заклинания, или даже магические формулы, которые то ли откуда-то позаимствовал, то ли составил сам, не помню. Я знал, что самое главное — непрерывность; хотя мне разрешалось ненадолго остановиться — скажем, чтобы глотнуть воды, — однако любая более существенная заминка могла отбросить меня к самому началу. Я рассуждал так: если у Фрейзера все получилось, то по причине, которая не имела отношения к настоящему ритуалу, даже существуй таковой в действительности. А значит, по этой же причине все должно было получиться и у меня.
Я собирался использовать прием, который называется «ключ». Я не сам его изобрел; упоминания о нем попадались мне как минимум дважды. Долгие часы удерживать внимание на одном предмете — очень непростая задача. Хочешь не хочешь, непременно собьешься с фокуса, растеряешься, а то и вовсе на мгновение позабудешь, что ты вообще тут затеял. Чтобы заполнить или предотвратить такие провалы, как раз и нужен ключ вроде того, что я для себя сочинил, — числа пять, шесть и семь на разных языках. Пять — это число Человека; шесть — число Ада; семь — Рая. Я мог произнести эти цифры по-гречески, на латыни, на иврите, по-французски, по-немецки и, само собой, по-английски. Когда мысли начинают блуждать, сбиваясь с начертанного пути, стоит только мысленно ухватиться за ключ — и ты прямо-таки слышишь, даже ощущаешь, как где-то в немыслимых далях с лязгом отворяются двери космических масштабов.
Funf, sechs, sieben. 
Этот метод настраивает мозг на верный ритм; а то, что счет идет на разных языках, помогает выйти из транса, который наступает неизбежно, но может испортить все дело.
Pende, exi, efta. 
Всякий раз, когда я чувствовал, что меня сносит в сторону, этот трехтактный отсчет служил мне спасательным тросом. Точкой опоры. Глотком свежего воздуха. Своего рода числовым амулетом.
Я лишь изредка прекращал бубнить, чтобы выпить глоток воды, а затем, с помощью ключа, возвращался к прежнему ритму. После двух-трех часов монотонного повторения заклинаний и жестов перед моим внутренним взором стали появляться чудовищные видения: из илистой мути самых нижних сфер бессознательного выползли, злобно ухмыляясь, мерзкие твари. Мне открылось, что каждый магический жест или формула — это узел на серебристой веревке, которая должна тянуться, пока ритуал не кончится; что эти отвратительные существа олицетворяют слабеющую решимость духа и одновременно пытаются развязать веревку, а цифры ключа удерживают их в узде, пока не затянется следующий узел.
Cinque, six, sept. 
Я обливался потом. Чувствовал, как он течет по шее, спине и в паху. Внезапно я громко чихнул, и мне сделалось неуютно при мысли, что здесь некому сказать «будь здоров». Казалось бы, человеку, который отважился вызвать настоящих бесов, должно быть не до мелких суеверий, верно?
Церковные колокола пробили полдень. Их звук был приятен, но неизмеримо далек. Странным образом между мной и той частью города, где стояла церковь, возник горный кряж под низко нависшими небесами. Но он тут же пропал, отступил в глубины подсознания; а может быть, это я отступил. Я упорно продолжал ритуал.
В час дня снова донесся звон — далекий одиночный удар колокола. У меня ломило кости, мозг пылал огнем. Казалось, больше я не выдержу. Горло раздулось и пересохло. Я с большим трудом проглотил чайную ложку воды.
В два часа дня я пришел в чувство, но не от колокольного звона, а потому, что где-то хлопнула дверь. До этого у меня была галлюцинация. Прямо напротив себя я увидел другого себя: он тоже сидел, скрестив ноги, в центре пентаграммы со свечами на всех пяти вершинах и бормотал заклинания. Внезапно этот другой я заметил мое присутствие, неприятно разинул рот, вывалил язык и принялся непристойно трясти им.
В следующий миг там возникла женщина (точнее, обнаженное существо, в котором мне хотелось видеть женщину, хотя на самом деле это могла быть немыслимая склизкая тварь); она совокуплялась с другим мной, сидя у него на коленях, и с любовью заглядывала ему в глаза. Я вспомнил про отсчет.
Quinque, sex, septem. 
Кошмарное видение исчезло.
Я собрался с силами. В три часа я снова услышал вдалеке звон — глухой и замогильный, как будто колокол треснул. В четыре часа он прозвучал еще страшнее: так, словно прокашлялась какая-то несусветная тварь. Меня пробрал озноб; это были даже не обычные мурашки, а зыбь, словно какая-то мелкая живность у меня под кожей наперегонки пыталась выбраться наружу. Затем, так же внезапно, волна озноба схлынула.
Все было кончено. Снаружи уже начинало темнеть. Я понял, что ритуал завершен.
Теперь я почти успокоился, но не вполне. Казалось бы, не произошло ничего особенного или внезапного: не погасли и не вспыхнули свечи, не стало холоднее или жарче… Но что-то на чердаке изменилось — я не мог понять, что именно, но отчетливо чувствовал это. Изменилось кое-что и во мне самом. Внутри что-то сдвинулось. Перегруппировалась какая-то вязкая масса.
И что-то черноватое стало неторопливо ссыпаться в комнату, словно темный песок через горловину песочных часов, — как будто мое одинокое бдение проделало в ткани мира крохотную прореху.
Казалось, что-то медленно переливается из сосуда в сосуд; некая таинственная сила, исчезая в одном месте, воссоздавала себя в другом. Я скорее ощущал это, чем видел, хотя и глаза тоже заволокло туманом, словно на сетчатке осела какая-то муть. Комната наполнилась чем-то вроде сажи, и эта черная копоть с каждой секундой все сгущалась, принимая форму устрашающих зазубрин, нацеленных на меня, словно острие клинка. Воздух на чердаке можно было резать ножом, и я едва выдерживал его давление. Уши заложило, как в самолете.
Я задрожал, но не от холода, а от страха. Кровь застыла в жилах, будто засолонела; сердце колотилось так, точно хотело взломать ребра. По ноге побежала теплая струйка мочи. Фрейзер предупреждал меня об этом: тело, сказал он, может взбунтоваться. А чтобы снова заставить его слушаться, нужно заговорить вслух. Причем говорить уверенно и властно, иначе ничего не выйдет.
Но слова застывали у меня на языке, как цементный раствор. Я с усилием выдавливал их из гортани; голос у меня дрожал. Я был похож на маленькую девочку, окаменевшую от ужаса при виде огромного черного пса.
— Нет, — твердо произнес я, сам себя удивив. — Ты должен принять другой облик, иначе разговора не будет.
Частицы сажи вдруг перестали уплотняться. Окутавшая комнату мгла начала рассеиваться. Давление спало. У меня аж в ушах хлопнуло.
Несколько мгновений — и морок рассеялся.
Я перевел дух. А потом услышал легкую поступь на лестнице, ведущей на чердак; кто-то почти крался. Я прислушался. Кто-то поднялся на несколько ступенек — и замер. Я снова навострил уши. Тот, кто там был, одолел еще пару ступенек и остановился опять.
Я почти не дышал; череп был готов вот-вот лопнуть. Наконец шаги раздались прямо на площадке перед чердачной дверью. Я знал, что замок заперт, и вновь затаил дыхание. Но тут дверь стала медленно-медленно открываться. И через порог шагнула неясная, призрачная фигура.
Вошедший встал против света, и я различал только его силуэт. Тем не менее я узнал его. На темном фоне лица его глаза сверкали как звезды. То был Дик Феллоуз. Он долго пристально смотрел на меня. Затем двинул челюстью, как будто пытался совладать с собой, прежде чем заговорить. С тех пор я не раз видел подобное. Это вроде визитной карточки только что вселившегося беса.
— Давай все проясним, — сказал он. — Теперь ты уже не отвертишься.
Я кивнул.
— У тебя только один выход, — напряженным шепотом продолжил он, — бросить колледж. Ты не можешь здесь больше оставаться.
Я снова кивнул. Я это и сам понимал.
— Так что, мы заключили сделку? — спросил я.
— Сделку? Да. Мы заключили сделку.

К тому времени, как я дошел до «Короны», расположенной неподалеку от Севен-Дайалс на Монмут-стрит, я почти оправился от перебранки с Фэй. Почти. Найти свободное место в «Короне» не так-то просто. Сам я бывал тут не раз и всегда стоял у барной стойки. Однако, если здесь проходит встреча «Сумрачного клуба», какой-нибудь столик традиционно освобождается как раз к нашему приходу. Штын говорит, дескать, все дело в том, что мы окопались в этом заведении еще в 1820-е годы, когда оно называлось «Часовым домом», а его завсегдатаями были самые отпетые сутенеры и душегубы. Подданные Короля карманников делили тут добро, отнятое у чокнутых, которые имели глупость забрести в этот район до рассвета. А теперь, считает Штын, именно в нас, с нашим книгоподдельным бизнесом, и перевоплотились все те злодеи.
Однако этим вечером свободных столиков не было. Я пришел раньше всех, встал у стойки и, заказав бокал каберне, принялся разглядывать картины с головорезами и ворами, которые пили грог на этом самом месте только пару веков назад. Я чувствовал, что их духи и сейчас витают поблизости. Нет, серьезно. Запах дурной крови навсегда въелся в эту часть города.
Кстати, отсюда рукой подать до приемной того мозгоправа с желтыми от никотина пальцами, к которому я как-то раз наведался. Выложил ему все о своих бесах. Как на духу. Ничего не утаил — и недешево заплатил за это удовольствие.
Он слушал меня очень внимательно; делал заметки, спросил, давно ли я вижу этих демонов. А потом отбросил карандашик и сказал:
— Думаю, с вами все в порядке.
— Э-э?
— Налицо симптомы шизофрении, однако, по всей видимости, они нисколько не мешают вам жить и даже не слишком мучают вас. Таких, как вы, меня подмывает назвать «беспроблемными шизоидами».
— Симпатичное выражение, — сказал я. — Вот только, насколько я знаю, другие люди никаких бесов не видят.
— Это вы так говорите.
— По-вашему, я говорю неправду?
— Вы же не думаете, что человек становится шизофреником, переступив некую зримую черту? Это ведь не инфекция, возбудителя которой можно разглядеть под микроскопом. «Шизофрения» — собирательный термин для всех психических расстройств, которые мы не в силах объяснить. И даже если бы мы действительно могли провести такую черту, сначала нам пришлось бы принять на веру, что хотя бы половина людей вменяема. А я, признаться, не вижу для этого оснований.
— Ну не знаю. Но когда на тебя навешивают ярлык «шизофреник», это не очень-то приятно.
— Послушайте, давайте на миг представим, что эти бесы реальны. Если вы добьетесь, чтобы я тоже их увидел, станет ли ваша жизнь хоть на йоту легче?
— Нет.
— А если не добьетесь?
— Тоже нет.
— В таком случае, мистер Хини, при желании мы можем и дальше обсуждать философскую сторону этого вопроса — час в неделю по моим стандартным расценкам.
Я ушел; было видно, что он вот-вот загнется, если не покурит. Я чувствовал себя так, будто мне предложили на выбор синюю и красную таблетки, одна из которых навсегда изменила бы мою жизнь. Ясно, что мозгоправ пытался уберечь меня от лишних расходов; но я так и не понял, помог он мне или сделал только хуже.
Даймонд Джез, опоздавший примерно на полчаса, неторопливо вошел в паб; на нем были солнцезащитные очки и чудесное верблюжье пальто. Под мышкой у него торчала сложенная вдвое толстая газета — не удивлюсь, если это был тщательно продуманный способ уравновесить избыточный шик его безупречного стиля. Фотогеничный аксессуар. Все головы в пабе, как обычно, разом повернулись. И в тот же миг, как по волшебству, освободился один из столиков.
Джез застолбил место, бросив на него газету, хотя вокруг толпилось не меньше дюжины желающих. Так же небрежно он занял и третий стул, для Штына, после чего улыбнулся мне и сел. А я пока заказал его любимый напиток.
— Очки-то зачем? — спросил я, подсаживаясь.
Он приподнял их на секунду. Под правым глазом красовался небольшой, но угрожающе синий полумесяц кровоподтека.
— Только гляньте, до чего докатился наш голубчик, — сказал я, чокаясь с ним.
— Да уж, подумываю о том, чтобы снова переключиться на женщин.
— Будь осторожен.
— Я же вижу, как на тебя это действует. Ты бы и рад не улыбаться во весь рот, да никак.
— Понятия не имею, о чем ты.
— Она классная, да? У тебя встает, даже когда она просто сидит напротив?
— Где же Штын? Что-то он задерживается.
— Чего ты трусишь, Уильям?
Джеза бесполезно просить заткнуться. Поймет, что задел за живое, и пустится во все тяжкие. Так что я ответил:
— Боюсь влюбиться в нее, вот чего.
Он снял темные очки, чтобы рассмотреть меня получше.
— Это ведь не испаскудит мои стихи, а?
— Ах да, я как раз принес парочку. — Я залез во внутренний карман и вынул несколько свернутых листочков. Пробы пера для нового сборника. Менее циничные, менее печальные, как и заказывали.
Он выхватил их и жадно углубился в чтение. Я же тем временем развернул его газету. Первую страницу занимал репортаж о самоубийстве. Мужчина на снимке показался мне знакомым. Футболист, вот оно что…
— Эй! — почти заорал я. — Это же тот парень из богомерзкого клуба, куда ты вечно нас таскаешь.
Джез отвлекся от моей писанины и сказал:
— Ага. Повесился. Его шантажировали.
— Чем?
— Голубой, — ответил Джез, возвращаясь к поэзии.
— Бедняга. Казалось бы, кого это волнует в наше время.
— Очнись, Уильям. Представляешь, что стали бы скандировать трибуны?.. Ого, да это же про любовь!
— Типа того.
Джез принялся за второе стихотворение. А я все думал о том бедном парнишке. Тогда, в ночном клубе, он пытался до меня достучаться. Не то чтобы я мог ему как-то помочь — тут развеселая девушка Тара погорячилась. Но я видел его беса в сортире. Грустного, сгорбленного, страдающего. Даже тогда это был бес безнадежности. И он ждал. Так же, как все бесы, которых я вижу. Просто ждал.
— Похоже, мое творчество вступает в новую и весьма перспективную фазу. Отменный материал.
— Еще бы! Я потратил на него целых пятнадцать минут.
Чистая правда. Перед этим я три часа кряду раздумывал о Ясмин, и это стихотворение — как бы не о ней, но если присмотреться, то все-таки определенно о ней — вылилось из-под моего пера словно бы само собой, без участия сознания. Разумеется, оно было ужасным, но хотя бы не вымученным.
— Нет, правда, Уильям, отличный текст.
— Ой, заткнись. Позвоню-ка я Штыну. Выясню, чем он там занимается.
Но дозвониться до него я не смог. Оставил сообщение, чтобы он перезвонил. Постарался показать голосом, что дело спешное.
В ожидании Штына мы заговорили о другом нашем книжном проекте. О фальшивках. Не о фальшивой поэзии, а об антикварных подделках. Нам требовалась новая «цель». Но Джез был напуган. Сказал, что кто-то до сих пор шныряет вокруг и задает вопросы. Неизвестно, что это за тип, но говорят, будто он расспрашивает всех, откуда мы с Джезом знаем друг друга.
— Ничего страшного, — сказал я. — После этой книги на какое-то время ляжем на дно. Прикроем лавочку. Сделаем так, чтобы они потеряли наш след. А через годик начнем снова.
— А почему бы не свернуться прямо сейчас?
Я не хотел ему рассказывать, что ради «Гоупойнта» влез в долги и теперь мне позарез нужны деньги.
— Нет. Эту сделку доведем до конца. Если Штын справится.
Джез посмотрел на меня озабоченно:
— Думаешь, может не справиться?
— На этот раз все сложнее, чем обычно. Помнишь оригинал, который мы взяли за образец? Штын случайно испортил один из томов, а от меня требуют его вернуть. Так что ему приходится делать две копии. И срочно.
— Раньше он нас не подводил, верно?
— Да. Но где же он шляется? Вот что меня волнует.
Мы немного поразмыслили о том, кто это сел нам на хвост, но ни к чему не пришли. Заказали еще выпивки. Джез рассказал мне несколько занятных историй про свое турне. Ламбетский совет заказал ему небольшое стихотворение, которое высекли на постаменте скульптуры у входа в новый общественный центр. Всю эту затею финансировала Государственная лотерея. Вообразите: малоимущие в тщетной надежде покупают лотерейные билеты, а правительство частично возвращает им свою мзду в виде скверных скульптур и фальшивой поэзии. Иначе говоря, над бедными глумятся вовсю. Причем дважды.
Тем временем издательству «Колд-Чизел» не терпелось выпустить новый сборник стихов, и Джез очень просил меня поторопиться с ним. Как обычно, мы договорились, что доход — прямо скажем, не бог весть какой — целиком пойдет в «Гоупойнт».
Ни с того ни с сего Джез вдруг выдал:
— Напиши мне что-нибудь эротическое.
— Отвали, Джез.
— Пожалуйста. Напиши о той женщине, в которую влюбился.
— Ха! Я в нее не влюбился, понял, педрила?
— Давай-давай. Напиши мне по-настоящему вкусное и порочное эротическое стихотворение. И по-моему, ты все же влюбился.
— Ха! — снова сказал я. — Ха!

ГЛАВА 24

Вообще-то, Джез прав. Мои худшие опасения оправдались. Я влюбился в Ясмин — если не по уши, то по шею. Голова, уши, нос и рот еще пытались сопротивляться. Мой рациональный ум, глухо урча и зависая, словно калькулятор на подсевшей батарейке, подсчитывал не те числа, что отображались на экране. Потому что я не желал уступать. Не желал потерпеть крах. Потому что я смертельно боялся преходящей любви, быстротечной и пламенной, этой повелительницы сонма жутких бесов.
Думаете, я изъясняюсь метафорически? Как бы не так. Большинство демонов описать довольно трудно, но нет ничего проще, чем распознать и разоблачить беса преходящей любви. Когда он в тебе, ты затравлен. Запуган, задавлен, забит, замудохан. Сердцебиение учащенное, лицо красное, взгляд то напряженный, то отсутствующий или блуждающий. Ты теряешь способность рассуждать здраво, тебя захлестывают эмоции. Ты превращаешься в обезьянку, которую бес водит на прочной золотой цепочке. А потом, когда предмет твоей страсти говорит, что с него достаточно, и уходит, ты остаешься один.
Как узнать, что все прошло? Ты просто знаешь. Блеск исчезает; лоск мутнеет; размытое изображение снова становится четким. Давление падает. Бес, на крыльях которого ты поднимался к сияющим вершинам, сбросил тебя вниз, как камень.
А потом разверзается ад.
Давным-давно я решил, что больше никогда ни за что не дамся этому бесу в лапы.
С Мэнди я расстался так: просто бросил колледж, не сказав никому ни слова. Я не сообщил об этом самой Мэнди, не поставил в известность и маму — она до сих пор считает, что я благополучно закончил учебу, и я не вижу смысла ее разочаровывать; даже администрацию колледжа не уведомил.
Просто собрал вещи и уехал. Поступать так было тошно, физически тошно, но я это сделал. Тем утром, когда я оставил Мэнди навсегда, меня и правда вывернуло в мусорный бак на задворках автовокзала. Я отправился в Лондон, потому что это город беженцев. Почти каждый, кто приехал сюда, бежал от какого-нибудь беса. Некоторые из нас даже знают об этом.
Может быть, я обошелся с Мэнди трусливо, но зато не эгоистично. Я пытался ее спасти. Я знал, что только мой договор, моя сделка, моя подмена может уберечь ее от участи, которая постигла остальных четырех девушек. Я по-прежнему страстно любил ее, но не хотел стать орудием ее уничтожения.
И все же мне не удалось одурачить беса. Одно дело — понять, что он хлопнул крыльями и улетел, и совсем другое — самому уйти прежде, чем он с тобой завяжет. Этот конкретный бес последовал за мной в Лондон и мучил меня целых три года, пока ему не надоело. Я страдал по Мэнди. Я рыдал. Я пытался разрушить свою жизнь выпивкой, наркотиками и беспутством. Но все эти три года я просыпался и засыпал, думая о Мэнди, — кто бы ни был рядом со мной и какая бы отрава ни циркулировала в моей крови.
Я терзался тысячу ночей. Мой бес гарцевал на мне и жег меня пламенем. Старый Лондон — отличное место для того, чтобы сгореть. Там всегда найдется зажигательная компания.
Когда бес наконец отстал от меня, я поклялся, что больше никогда не подпущу его. Чтобы держать его на расстоянии, я разработал нечто вроде ментальной йоги. Систему дисциплинированного мышления и бдительности. И она не подвела! Правда, обнаружился у нее и побочный эффект: я узрел изнанку мира, увидел бесовские силы во всей их красе; мне открылось, что они вездесущи и, как луна на приливы, влияют на каждую человеческую жизнь в столице и ее окрестностях.
Оказалось, что на наших шеях сидят тысячи бесов всех видов и мастей. Тьма-тьмущая демонов, злокозненных и добронравных, роящихся и одиночек; одни из них в восторге от нас, другим на нас наплевать. И никто их не видит, за исключением посвященных.
Правда о бесах потрясает тех, для кого они невидимы. Но если вы однажды заметили их, то это уже навсегда. Мысль о том, что они вечно где-то рядом, со временем могла бы стать привычной и обыденной, если бы не постоянная дисциплина, необходимая, чтобы удержать их от атаки.
Я был настороже каждый день и каждый час.
Когда я встретил Фэй, она мне очень понравилась — и я был уверен, что не полюблю ее. Никаких тебе криков и драк, кусания и царапанья, плача и стенаний. Я видел, что она может стать верной подругой и, если Бог даст нам детей, хорошей матерью. Но ни с ней, ни со мной тому бесу ничего не светило.
Бесы хитроумны. Они входят в нашу жизнь как бы ненароком и остаются в ней до тех пор, пока мы их устраиваем, пока кормим их своими эмоциями. Это может длиться лишь несколько секунд, а может тянуться годами. Знающие люди могут поведать немало удивительного о том, как вмешательство бесов оборачивалось во благо или во зло. Я как-то встречал человека, утверждавшего, будто Христа вдохновлял именно демон, который вселился в Него в юности и покинул на кресте. Такие истории не повторяются.
Но с того дня, когда я увидел, как бес вселился в Дика Феллоуза, чтобы заключить со мной сделку на сумрачном чердаке Фрайарзфилд-Лоджа, мир для меня навсегда изменился. Посвященных очень мало. Тех, с кем можно поговорить об этом, единицы. Конечно, был Фрейзер. И еще пара специалистов, которых мне удалось найти за долгие годы поисков. Большинство же оказывалось если не шарлатанами, то какими-нибудь эксцентричными чудиками, а то и вовсе помешанными. Бывало и так, что я натыкался на осведомленных людей совершенно случайно. Отличный пример — старый служака Шеймас (хотя навряд ли он старше меня). Правда, он не понимал, что видел, и безжалостные бесы ели его поедом. Я мог бы ему помочь. Я обязан был это сделать.
А теперь вот Ясмин; она вся увешана бесами, но не подозревает об этом. Они снуют вокруг нее, влетая и вылетая, точно стая темных птиц в кроне дерева.

Чего я в жизни не ожидал и не хотел, так это новой встречи с Фрейзером. Всегда считал его главным виновником своих страданий по Мэнди. Да, я сам написал тот поддельный манускрипт, благодаря которому был вызван бес, но ведь первый ритуал провел именно Фрейзер, и это он развесил снимки Мэнди и четырех других девушек вокруг козлиной головы.
Молодые люди помешаны на том, чтобы казаться невозмутимыми, и не зря же во все времена так часто звучит совет — если любишь кого-то, не души его в объятиях. Я неистово любил Мэнди, но так и не сказал ей об этом. Ближе всего к серьезному объяснению мы были в ту пьяную ночь среди туманных долин Йоркшира. Но я проиграл. А в итоге принес себя в жертву, чтобы защитить ее. Разве это не говорит о любви, истинной любви?
Что ж, мне все-таки пришлось повидаться с Фрейзером, хоть и спустя пятнадцать с лишним лет. Я сидел в кафе в Илинге — это одно из мест, где тусуются ревностные любители коричневого риса и прочей нетрадиционной медицины, так что бесы туда даже не заглядывают. Его имя попалось мне на глаза внезапно — на доске объявлений, между уведомлением для квартиросъемщиков и афишей собрания анархистов. Некий Фрейзер участвовал в серии семинаров, организованной каким-то там «Кармическим озарением». Его семинар назывался «Как увидеть духов». От неожиданности я чуть не упал.
Это мог быть только он. Таких совпадений не бывает. Я посмотрел, кто еще там участвует, кроме него. До Фрейзера шел «Холистический пульсационный массаж (средний уровень)», а после — нечто с подозрительным названием «Лечение ушными свечами». Все это происходило по субботам после обеда в местном образовательном центре для взрослых. Я оглядел кафе. Посетители сидели, глядя в свои миски с тофу, так что я незаметно сорвал этот листок и засунул его в карман.
Все оставшиеся до субботы дни я не находил себе места. То собирался встретиться с Фрейзером, то передумывал. Точно иду; ни за что не пойду. Не то чтобы я боялся его самого — меня пугало то, что стояло за ним. К тому времени я уже женился на Фэй и у нас было трое маленьких детей. Я работал в молодежной организации, жил спокойно и размеренно. И тут на тебе: он заявляется сюда, мутит воду и отравляет колодцы.
Наступила суббота. Меня аж трясло. Но в конце концов я решился пойти.
Я специально опоздал к началу. В его классе было человек восемнадцать; слушатели сидели в три ряда на пластиковых стульях. Фрейзер светящимся маркером записывал что-то в большой перекидной блокнот, висящий на доске. Пока он стоял ко мне спиной, я пробрался внутрь и сел позади всех. Я надеялся, что он меня не заметит.
Так оно и было, но лишь несколько минут, пока Фрейзер был поглощен своей речью. Как лектор он был примечателен тем, что глубокомысленно пощипывал и оглаживал подбородок, всячески избегая зрительного контакта с аудиторией. Нарядился он в черную шелковую рубаху и черные брюки на ремне с пиратской серебряной бляхой. С тех пор как я видел его в последний раз, он изрядно располнел. На пальцах его больших бледных рук поблескивали серебряные кольца с яркими камешками, и он поигрывал этими кольцами всякий раз, когда отнимал пятерню от выпяченной челюсти. Еще одно колечко было продето сквозь левую бровь. Я обратил внимание на то, что он слегка заикается. Не человек, а комок нервов.
Я не ожидал, что он меня узнает. Во-первых, я отпустил аккуратную бородку и усики (сейчас над ними принято вовсю потешаться, но тогда они были в моде). Более того, на голову я натянул вязаную шапочку, а для верности надел темные очки.
И все же, как я ни маскировался, Фрейзер меня вычислил. Он увлеченно расписывал некий эзотерический процесс ментальной подготовки, как вдруг взглянул прямо на меня и остолбенел. Замер, выпучив глаза. Пауза так затянулась, что некоторые из его студентов начали покашливать и ерзать на стульях.
Несомненно, он был докой в преподавании, потому что умудрился возобновить занятие, продолжив с того же места, где остановился. Следующий час Фрейзер нес вздор, отлично понимая, что я сижу здесь и знаю, что это вздор; и все же, верный своему учению, он не изменил ни одному из его недостатков.
Не знаю, с какой стати это называется семинаром. Обычная лекция, а в конце пятнадцать минут на вопросы и ответы. Дама, у которой из прически торчали палочки для еды, спросила, не думает ли Фрейзер, что нужно обратиться за помощью к спиритуалистской церкви; пылкий юноша с плохой кожей задал вопрос о каббалистическом древе жизни, но продолжал вещать, пока сам себе не ответил; ну и так далее.
Все закончилось, но двое или трое, включая даму с палочками для еды, задержались, чтобы расспросить Фрейзера еще о чем-то. Я отошел к двери и стал ждать, когда они очистят помещение. Наконец все ушли, а Фрейзер принялся собирать свои бумаги; на меня он даже не взглянул. Я, скрестив руки, терпеливо ждал возле двери.
Внезапно он направился ко мне. Я почему-то решил, что он намерен быстренько прошмыгнуть мимо, но ошибся. Он остановился прямо передо мной.
— Сюрприз, — сказал он.
Я кивнул.
— И много ты на этом зарабатываешь?
— На хлеб с маслом хватает, — хмыкнул он.
— Не думал, что ты узнаешь меня.
— Я б и не узнал, — сказал он, кивая в сторону. — Твой бес попался на глаза.
— О! И много их ко мне прицепилось?
Он оглядел комнату:
— Только один, насколько я вижу.
— Ладно. Просто проверил.
— Вечно ты меня проверяешь, Уильям. Постоянно.
— Выпьем по рюмашке, — предложил я, — в память о прошлом?
Он забрал из гардероба пальто и шляпу. Пальто — длинный кожаный тренч черного цвета. Шляпа — тоже черная, фетровая, с белой лентой. По-моему, он выглядел как законченный придурок, и, когда мы переходили улицу, я так ему и сказал:
— А что это у тебя за хеллоуинский прикид?
Он остановился прямо посреди мостовой:
— Блин, тебе что, непременно нужно оскорбить?
— Да ладно тебе, Фрейзер, сойди с дороги. А то еще задавят, и что мне потом с тобой делать?
Всю дорогу до паба «Красный лев», что напротив киностудии, Фрейзер дулся и, только переступив порог, заявил:
— Так и быть, полагаюсь на твой выбор.
На самом деле я этот паб не выбирал. Это была всего лишь ближайшая открытая забегаловка, о чем я и сообщил Фрейзеру.
— Иногда они сами нас выбирают, не так ли?
В ответ он посмотрел на меня как на отпетого негодяя.
А ведь я сказал чистую правду. Это место кишело бесами. Даже так: кишмя кишело.  И фотографии мертвых комедиантов ничуть не помогали. Кто, по-вашему, придумывает все эти комедии? Определенно не счастливчики, верно?
— Можем пойти в «Дрэйтон», — сказал Фрейзер. — Там на кухне работал Хо Ши Мин.
Я сказал ему, что на Хо Ши Мина мне насрать. Заказал бокал красного вина, а он — пинту «Фуллерза». Кто-то в дальней части паба отпустил грубую шуточку насчет его шляпы, и Фрейзер ее снял. Он выпил полпинты, прежде чем спросил, брызжа слюной:
— Какого хрена ты не отвечал на мои записки? Я писал, писал, писал! А ты ни разу не ответил.
— Это было давным-давно, — сказал я, отряхивая от его слюней лацкан пиджака.
— А куда ты подевался? Никому ни звука — и пропал, а? Весь колледж гудел: где же он, куда исчез Уильям Хини?
— Ну…
— Ты даже этой Мэнди ничего не сказал, а? Нет ведь?
«Этой Мэнди», ну надо же.
— Не сказал.
— Ты разбил ей сердце. Ты это знаешь, да? Она не могла поверить, что ты ее так жестоко кинул. Уверен, ты и представить не можешь, каково ей пришлось.
— Могу.
— Ладно, не слишком-то радуйся. Будь уверен, она мигом нашла тебе замену.
Как тут не вспомнить, почему я когда-то разбил ему нос.
— Дик Феллоуз тебе что-нибудь говорил?
— Нет. А что?
Я не снизошел до ответа. Вместо этого я растолковал ему всю историю: дескать, я был вынужден бросить колледж, потому что все это было для меня слишком сложно и я боялся рехнуться. Не знаю, клюнул ли Фрейзер на эту лесть. Он немного похвастался тем, каких трудов ему стоило получить диплом. О том, что случилось на чердаке Фрайарзфилд-Лоджа, он не упомянул даже мельком. Мы заказали еще выпивки. Потом он снова начал причитать насчет Мэнди, и я сам не заметил, как схлестнулся с ним во второй раз:
— Слушай, Фрейзер, уж тебе ли не знать, почему я смылся. Ты ведь в курсе, что произошло с теми девушками. Уж кто-кто, а ты в курсе.
Его лицо стало пунцовым как свекла. На губах запузырились клочья пены. Он грохнул бокалом о стол. Пиво едва не перелилось через край.
— Так то-то же и оно! В том-то все и дело!
— Да в чем же?
Теперь чуть ли не все выпивохи в пабе внимательно смотрели на нас. Фрейзер, казалось, этого не замечал.
— Я же только и делал, что писал тебе об этом. Во всех своих записках, на которые ты плевать хотел!
— А что там было? О чем ты мне писал?
И когда Фрейзер наконец пересказал мне, что было в тех записках, я чуть не грохнулся со стула.

ГЛАВА 25

Мы с Вэл возились в офисе с бумагами, готовясь к ежегодному общему собранию нашей организации, и тут ко мне неожиданно пожаловал Моррисон (для вас — коммандер столичной полиции Моррисон, для меня — просто Тони). Признаться, я никогда не знаю, как к нему обращаться: коммандер Моррисон или Тони, как предпочитает он сам. Все зависит от того, что на нем надето: штатское или впечатляющая сержевая форма с серебряным эполетом со скрещенными жезлами в лавровом венке. Когда я поднял глаза от стола, Тони стоял в дверях при полном параде. Я почувствовал легкий укол вины (как всегда, когда на меня смотрит полицейский, даже если я ничего плохого не натворил).
— Кофейку не найдется? — спросил он.
Вэл тут же метнулась на кухню. Она чуть ли не в реверансе приседает перед любым представителем власти.
— Тони! Какими судьбами?
— Да так, проходил мимо. Я ненадолго — мой водитель на двойной желтой линии.
— Берегись, полицейские здесь блюдут как одержимые. Присядешь?
Коммандер Моррисон действительно иногда к нам заскакивает. Он один из наших ценнейших кадров. Содействовал с учреждением фондов помощи малолетним угонщикам, сбежавшим из дома детям и одиноким мамашам, не жалея ни своего личного времени, ни служебного. Мы с ним отлично ладим. Правда, он то и дело пытается приобщить меня к гольфу, но если не брать в расчет эту мелочь, он и впрямь хороший парень.
— Давай устроимся в комнате для заседаний, а?
После этих слов Тони я понял, что он не просто так заскочил. Он хочет сказать мне что-то не предназначенное для ушей Вэл. Я встал из-за стола, чтобы пройти в комнату для заседаний, как вдруг зазвонил телефон. Вэл подняла трубку, затем прикрыла рукой микрофон. «МВД», — сказала она одними губами.
— Ничего, если я подойду? — спросил я Тони.
— Конечно.
Меня приглашали возглавить какой-то новый комитет. Новейшие подсчеты показали, что в стране примерно сто тридцать тысяч бездомных детей. Меня так и подмывало сказать: почему бы вам, черт возьми, не послать к чертям весь этот чертов комитет и не потратить эту чертову тучу денег на строительство нескольких пунктов экстренной помощи и приютов? Разумеется, на самом деле я ответил: «Да, я согласен».
— Сколько-сколько бездомных детей? — спросил Тони, когда я назвал ему причину звонка. — Что ж, могу в это поверить.
— Две тысячи седьмой год на дворе, — сказал я. — Не тысяча восемьсот седьмой.
— Да уж.
Он снял фуражку и надул щеки. Похоже, ему не очень-то хотелось обсуждать количество бездомных. Лицо у Тони чрезвычайно бледное, а волосы на лбу растут «вдовьим клином». Сравнение с вампиром, сами понимаете, так и вертится на языке — даже и не знаю, как с этим искушением справляются его подчиненные. Но внешнее сходство с ожившим покойником искупает по-настоящему теплая улыбка.
Вэл принесла ему кофе. Она отлично помнит, как он любит — без молока и два сахара, — а он не упускает случая заметить: «Сладкий, как грех, черный, как смерть». Он с нею флиртует. Ей это нравится. Пока они разыгрывали эту сценку, я благодушно улыбался, а когда дверь за Вэл закрылась, Тони перешел к цели визита.
— Уильям, твое имя всплыло в самом неожиданном месте.
— Серьезно?
«Вот оно, — подумал я. — Книги. Нас прищучили. Вот что значили эти расспросы».
— Да. В неожиданном месте.
— И что же это за место такое?
— Слушай, я пришел как друг, а не как легавый, ясно?
— Что я наделал? Я все подпишу.
Кажется, он оценил шутку.
— Ничего такого. Но расследование привело ко мне. Ради тебя я готов на многое, Уильям, ты же знаешь. Это так. Но сначала я хочу послушать, что ты мне расскажешь.
— А именно?
— Тот случай с террористом. У дворца.
— Шеймас? Он не террорист. Он отчаявшийся старый вояка. У него ум совсем зашел за разум.
— Бомба есть бомба. Но не это главное. Важно другое: ты солгал следователю насчет того, что этот старый вояка дал тебе.
— Верно, я солгал.
— Зачем? Зачем ты это сделал?
Я посмотрел ему в глаза:
— Тони, я понятия не имею, зачем я солгал. Слушай, вот как было дело: в тот вечер я оказался там из-за «Гоупойнта»…
— Эти гоупойнтовцы как кость в горле. Пора бы кому-нибудь приструнить их…
— Он сунул мне этот… платок, а я… ну, я не знаю… я просто хотел как-то защитить старика от этого мира. Глупо. Я не могу объяснить.
Тони задумчиво кивнул. Обычно его карие глаза полны сочувствия, но сейчас под их пристальным взглядом мне стало неуютно. Он снова и снова шкрябал дном чашки по блюдцу, словно пытался избавиться от повисшей капли кофе.
— Ясно. — Наконец он сделал глоток. Его кадык заходил вверх-вниз. Он поставил чашку и откинулся на спинку стула. — Но зачем же так, Уильям? Зачем обманывать детектива, который пришел к тебе домой?
Что я мог ему сказать? Сказать правду не получалось, как тонко ее ни подавай. «Ну, — мог бы сказать я, — дело в следующем: я солгал насчет Шеймаса, потому что он один из немногих людей, которые, как и я, способны видеть бесов; мне хотелось знать, что он об этом думал, так что я оставил себе платок, потому что в нем была тетрадь, о которой вам, между прочим, вообще ничего не известно. Понимаешь? Все очень просто. Забудь об этом; я даже сыграю с тобой в гольф».
Вот то-то и оно.
Я знаю Тони больше семи лет. И ни разу за все годы нашей дружбы не упоминал о бесах и тому подобных вещах — по очевидным причинам. Конечно, попробовать можно было. За время службы в полиции он, ясное дело, вдоволь наслушался невероятных историй, но по большому счету я уверен, что для его опытных ушей все это прозвучало бы самую малость сомнительно. Даже если это правда.
— Тони, я не могу объяснить. Знаю, я кретин. Наверное, у меня какой-то комплекс вины, но, когда меня допрашивает полицейский, я не могу не темнить, не отпираться, не…
— Врать.
— Проклятье, я знаю, что ты на меня сердишься. Прости, но я правда не могу объяснить. Так уж вышло. Пришли своего человека еще раз, и я все ему расскажу.
— Это не мой человек. Он не имеет ко мне никакого отношения. Просто компьютер отдела СО-тринадцать связал твое имя с моим. Поэтому они обратились ко мне и спросили, могу ли я за тебя поручиться.
— А ты?
— Поручился. Но раз ты начал с вранья, картинка рисуется скверная, так ведь?
— Да уж.
— Они считают, что там было что-то еще, понимаешь? — сказал коммандер Моррисон, вставая, чтобы уйти, и пристраивая на голове фуражку. — Это ведь не так, правда?
— Правда, — сказал я. — Можешь передать им, что Шеймас был именно таким, каким казался. — Я хотел добавить, что это относится и ко мне, но передумал, чтобы снова не врать.
Я проводил его до лифта. В сущности, если бы полиция раскрыла наши букинистические махинации, пережить это было бы гораздо легче, чем быть пойманным на вранье. Мы обменялись рукопожатием, и Тони пообещал, что, скорее всего, больше меня беспокоить не станут. Когда дверь лифта закрывалась, он ткнул в меня пальцем и сказал: «Может, надумаешь сыграть партию в гольф?»
Когда я вернулся в кабинет, меня трясло. Я вытер платком лоб.
— С тобой все в порядке? — спросила Вэл.
— Нет, — ответил я. — Нет.
В тот вечер я задержался в офисе — нужно было закончить с документами для общего собрания. Зато, вернувшись домой, я увидел на кухне Штына, сидящего за столом с чашкой чая в руках. Сара и Мо были с ним и, судя по их лицам, включили режим психотерапии.
Штын совсем расклеился. Седая трехдневная борода, глаза налиты кровью. Какая-то кровь на ухе. Одежда провоняла пивом и табаком. Он мог бы и не говорить мне, что стряслось, но все же сказал:
— Люси опять меня бросила.
Стоит ли уточнять, что готовых подделок он не принес.
— Тебе бы взять эту Люси, — сказал я, — и дать ей под зад коленом.
— Папа! — воскликнула Сара.
Мо откинулся на стуле и смотрел на меня во все глаза.
— Да, именно это я и хотел сказать. Она только и делает, что бросает тебя, Штын, и я бы на твоем месте уже был сыт по горло. Серьезно, давно пора показать ей, где раки зимуют.
— Но я люблю ее, — проныл Штын. Похоже, от выпитого чая его развезло еще больше. — Я люблю эту деваху!
— Не слушайте моего папу, — сказала Сара. — Он тот еще эксперт.
Штын не без труда встал со стула и, слегка покачиваясь, направился ко мне. — Да, но твоего папашу я тоже люблю. — Он заключил меня в медвежьи объятия. — Намедни-то я вас подвел, сам знаю. Надо было мне того… туда. Джез-то, он как?
— В порядке.
— Он точно в порядке, да? Джез-то наш? Не злится на меня?
— Никто на тебя не злится, Штын.
— Люси злится. А Джез в порядке, правда? Как он?
— У него все хорошо. Штын, сядь. Допивай чай.
— Я ж ведь того… и его люблю. Вас обоих. Тебя и Джеза. Ты ж знаешь.
— Слушай, ты можешь сесть, а?
— Я ее почти закончил, понял? Ту книжку. Почти готово.
«Ага, — подумал я. — Как же!»
— Поговорим об этом завтра, Штын.
— Закончил. Почти.
— Завтра.
Мне наконец-то удалось высвободиться из Штыновых медвежьих объятий и, ловко извернувшись, усадить его на стул. Слезы катились по его щекам и скапливались в куцей бороде. Он достал из кармана самый замызганный носовой платок в мире, приложил его к носу и выпустил три чудовищно мощных заряда. Увидев, как он сморкается в эту грязную ветошь, Сара и Мо захихикали — уж и не знаю почему. И как бы я ни кипел из-за очередной задержки с подделками, это зрелище проняло и меня. Мы изо всех сил пытались не показать, что давимся от смеха, но он все-таки заметил. Одно за другим он изучил наши лица.
— К черту, — сказал он. — Пойду домой, раз надо мной тут смеются.
— Никуда ты не пойдешь, — сказал я. — Ты остаешься здесь.
Он ринулся к двери. Пришлось применить силу и втолковать ему, что мы смеялись не над ним, а над его затрапезным платком. Он немного смягчился. Я сказал, что он может переночевать у меня, и попросил Мо налить ему ванну, но, пока вода набиралась, он заснул на кушетке в гостиной. Я снял с него ботинки, укрыл его одеялом, и мы втроем переместились обратно на кухню.
Сара приготовила соус чили. Пока мы ели, я рассказывал им о Штыне и Люси и о том, какой он великий, но непризнанный художник.
— Он говорит, что за ним повсюду кто-то ходит, — сказал Мо.
— Он это сегодня сказал?
— Да. Мне кажется, он из-за этого к вам и пришел. Но к тому времени, как вы появились, у него это вылетело из головы.
Я оставил детей одних и лег. Денек выдался трудным, и я довольно быстро погрузился в сон. Но примерно в два часа ночи кто-то меня растолкал. Это был Штын.
— В чем дело, Штын? Что случилось?
— Прости, что разбудил, — прошептал он. — Мне как-то нехорошо.
— Тошнит?
— Нет. Это все та комната внизу. Ну, где я сплю на диване. То и дело мерещится, будто там еще кто-то есть. Три раза включал свет — вроде бы нет никого. А потом еще раз включил-выключил — и такое чувство, словно кто-то за мной подглядывает.
— Сейчас спущусь.
Я накинул халат, и мы вместе спустились по лестнице. Зашли на кухню, и я поставил кипятиться молоко для какао. По старой привычке — еще с тех времен, когда дети были маленькими и не давали мне спать. Я включил настенную лампу, и мы говорили тихо, чтобы не разбудить Сару и Мо.
— Я тебя уже достал, дружище. Пойду-ка я лучше домой.
— Никуда ты не пойдешь. Оставайся здесь сколько душе угодно.
— Не понимаю, что это за хрень. Может, конечно, не фиг было столько пить и ширяться все эти годы? Оно как бы выжидает, пока я не начну засыпать, а потом этак шелохнется. Говорю тебе, у меня от этого мурашки по коже. Прям наизнанку выворачивает.
— На, выпей какао.
— Как насчет плеснуть в него чуток рома?
— Тебе это ни к чему, Штын, поверь мне.
Он недовольно заворчал, что его заставляют пить шоколадное молоко. Я же, притворившись, что мне надо в туалет, вышел в коридор. На самом деле я хотел проверить гостиную. Я толкнул дверь. Комната была погружена во тьму. Я прислушался. Тишина.
Тогда, просто для очистки совести, я включил торшер. То, что я увидел, заставило меня отпрянуть. Не важно, как часто ты на них натыкаешься, все равно каждый раз это как удар в живот. То был бес. Обычно их можно разглядеть не при всяком освещении, но сейчас я даже при свете торшера видел, как он оползает в углу напротив книжного шкафа. Вид у него был отчаянно-несчастный; прикрыв морду лапами, он смотрел на меня в щель между пальцами — и ждал.
Я попятился в коридор и закрыл дверь. Сделал глубокий вдох, чтобы прийти в себя, и вернулся на кухню.
— Все путем? — спросил Штын.
— Отлично. Сейчас только сбегаю наверх на минутку.
Я должен был проверить Сару и Мо. Бывает, за одним демоном увязывается целая компания. Это как низкоуровневый вирус. Я открыл дверь в спальню. Из окна падало достаточно света, чтобы увидеть спящих ребят и оглядеть комнату, но после того, что случилось внизу, я был настороже и на всякий случай включил лампу.
Сара пошевелилась во сне; Мо крепко спал. Ничто не проникло сюда. Ничто их не преследовало. Я успокоился. Не то чтобы я ожидал иного, но мне нужно было убедиться, что бес из гостиной явился сюда на Штыне.
Саре и Мо, лежавшим лицом к лицу, ничего не угрожало. Они мирно посапывали во сне, охраняя друг друга своим дыханием. Они напомнили мне Мэнди и меня, когда нам было столько же, сколько им теперь. Их жизнь только приближалась к зениту. Они еще не знали падений. Глядя на их невинность, хотелось улыбаться и плакать.
Я вернулся на кухню:
— Слушай, у меня еще есть чулан. Если тебе неудобно в гостиной, можешь устроиться там.
— Нет, я в норме. Должно быть, приснилось. Просто никак не могу очухаться.
— Ну как скажешь.
Я-то знал: не имеет никакого значения, где Штын ляжет. Какую бы комнату он ни выбрал, эта тварь появится там вслед за ним. Бесы ждут тебя сколько потребуется и уходят, когда сами захотят. Вот и все, что они делают. Та дрянь, которую я увидел в гостиной, мне совсем не понравилась, но я по горькому опыту знал, что ничего не могу с этим поделать. Ни-че-го.

ГЛАВА 26

Настойчивость Ясмин просто поражала. Она прислала мне электронное письмо. Я не ответил. Она прислала еще одно. Ума не приложу зачем. После всего, что я тогда устроил — выскочил из такси и так далее, — она должна была уяснить, что я псих ненормальный, и оставить меня в покое.
Конечно же, я хотел ее видеть. Только так, чтобы не оставаться с ней наедине. Моя общественная жизнь более-менее ограничивалась «Сумрачным клубом», но взять ее на встречу с ребятами я не мог. Во-первых, устав клуба запрещал приводить на заседания женщин, а во-вторых, ни одна женщина, если она в здравом уме, не стала бы тратить вечер на таких, как мы. Но решение пришло-само собой.
Я позвонил Ясмин:
— Пойдешь со мной на презентацию книги?
— Презентацию книги?
— Да. Это книга одного моего старого знакомого. Его зовут Чарли Фрейзер.
— Не слыхала о таком. А как мне одеться?
То, что меня пригласили на презентацию книги Чарли Фрейзера «Как подружиться с демонами», было удивительно само по себе, но еще больше я удивил себя сам, надумав взять туда Ясмин. Так или иначе, я был достаточно заинтригован, чтобы пойти, и решил, что это отличный повод побыть вместе с Ясмин, но на людях. Нужное место мы нашли не сразу. Выяснилось, что это нью-эйджевый магазинчик в Хэмпстеде; даже вино, которым там угощали, был несказанно нью-эйджевым. Оно казалось продуктом ферментации английской ежевики и позитивного мышления, и все же каждый, кто там присутствовал, поднимал свой бокал к свету со словами: «Как подружиться с демонами? Только не предлагать им это пойло, хо-хо-хо!»
У двери рядом с кассой высилась стопка Фрейзеровых книг. Ясмин взяла одну и принялась листать.
— Ты упомянут в самом начале.
Она показала мне страницу с благодарностями, где я фигурировал в чересчур длинном списке имен. Про меня было написано: «Вдохновенному Уильяму Хини, который подтолкнул меня к этому исследованию». Не ожидал такой чести. Другими словами, этакой чести мне и даром не надо.
— Слава, — сказала Ясмин.
Я покачал головой и пролистал книгу. В основном это была полная чушь, однако среди выспренней болтовни о сверхъестественном я обнаружил описание ритуала, который читателям предлагалось провести самостоятельно. Что-то знакомое.
— Сволочь! — вырвалось у меня. — Это ж надо, взял и опубликовал.
— Что опубликовал? — спросила Ясмин.
Я не хотел отвечать. Не хотел рассказывать ей, что Фрейзер обнародовал недоделанный ритуал, который я четверть века назад состряпал из отрывков магических преданий и тайных практик. Фальшивый ритуал-полуфабрикат — и все же его хватило, чтобы вызвать темную сущность, которую я могу описать лишь одним словом: бес. Ну или демон. А теперь Фрейзер так вот запросто поощряет толпы одухотворенных растяп проделать то же самое.
Изумленный и разгневанный, я все еще листал страницы, когда какой-то транссексуал из числа сотрудников издательства подскочил ко мне и заявил, что книги с выставки следует оплачивать. Я наградил его злобной ухмылкой и шлепнул свой экземпляр обратно на стопку.
— Я куплю одну, — сказала Ясмин.
— Черта с два ты купишь.
В глубине магазина нарисовался Фрейзер. Он был оживлен, радостно привечал гостей и, запрокидывая голову, хлестал вино. На нем была черная рубашка, расстегнутая чуть ли не до пупа и мокрая от пота (что и немудрено, в такой-то тесноте). Я понял, что он заметил нас с Ясмин сразу же, едва мы вошли: слишком уж быстро он отвернулся, чтобы демонстративно погрузиться в напряженный диалог с анорексичной леди в бисерной шапочке.
— Пойдем, — сказал я Ясмин. — Я вас познакомлю.
Я вернулся к книжной стопке, схватил один экземпляр и направился прямиком к Великому Писателю. Вытащив шариковую ручку, я стал у него над душой. Надо было как-то отвлечь его от разговора с этой бисерной девушкой.
— Простите, — сказал я, — но не могли бы вы…
У него отвисла челюсть, но он тут же притворился, будто рад меня видеть. Изобразил размашистый автограф. Подпись — сплошные гигантские завитушки. С наилучшими пожеланиями.
— Позвольте, я вас представлю. Это Ясмин.
Ясмин протянула руку, и он пожал ее да еще и прикрыл сверху другой рукой.
— Уильяму всегда очень везло с женщинами.
Она взглянула на меня, а потом сказала ему, что ей не терпится прочесть его книгу и все такое прочее. Наконец он выпустил из клешней ее руку.
— В книге я выразил тебе признательность, — сказал Фрейзер.
Облагодетельствовал!
— Да-да, я видел. Я бы хотел перекинуться с тобой парой слов, когда у тебя найдется минутка.
— Ну, прямо сейчас я не могу. Сам понимаешь.
— А когда?
— А о чем?
— Ну, прямо сейчас не могу сказать. Сам понимаешь.
Фрейзер огляделся. Сперва я подумал, что сейчас он подзовет своего транссексуального издателя и попросит выдворить меня вон. Затем он решил дать мне свой адрес. Совсем было собрался записать его на форзаце книги, но вовремя опомнился. Вытащил из кармана квитанцию с какими-то несыгравшими ставками и черкнул что-то на обороте.
— Обсудим все в другой раз, Уильям. Сейчас мне нужно уделить внимание куче людей. — Он повернулся к Ясмин. — Ужасно рад знакомству.
— Взаимно, — сказала она. — Удачи с книгой.
Фрейзер быстренько повернулся к кому-то другому.
Я прошел к кассе и под недобрым взглядом издателя оплатил подписанную книгу. Фрейзер, искоса поглядывая на нас, опрокинул в себя еще один бокал ежевичного пойла. Омрачать ему вечер не было нужды, и я на прощание помахал рукой — весело и даже как-то ликующе.
Мы проторчали там еще немного. Наконец Ясмин поставила свой стакан между тарелкой с арахисом и выставкой книг о самогипнозе.
— Я больше не могу это пить, — сказала она.
— Как и я. Пойдем.
Мы выскользнули наружу. Как только мы вышли, к дому подъехало такси, которое выплюнуло на мостовую какую-то парочку. Ясмин ткнула меня в бок.
— Какие люди! — шепнула она.
То был поэт Эллис со своей новой подружкой. Они теребили в руках приглашения на презентацию. «Как тесен книгоиздательский мир», — подумал я.
И нырнул в ближайшую подворотню. Наверное, для Ясмин это выглядело так, будто я не хочу показываться ему на глаза в ее компании. Но на самом деле я просто стремился избежать вопросов насчет «Гордости и предубеждения», на которые все равно не мог бы ответить.
Впрочем, он нас не заметил, а мы не стали задерживаться.

Мы с Ясмин переместились в «Голубя», прибрежный паб семнадцатого века, чтобы догнаться после ежевичного вина. Здесь выпивал Грэм Грин. А также Хемингуэй, но не с Грином. Да кого волнует, кто здесь выпивал? Меня больше заботил Фрейзер. Стоило увидеть его во плоти, как снова нахлынули воспоминания.
— Похоже, сегодня ты не вполне со мной, — сказала Ясмин.
— Разве? Прости. Все из-за этого дрочилы Фрейзера. Разбередил старые раны.
— Поделишься?
Вот уж нет. Я думал о том, что услышал от него в тот день, когда припер его к стенке после семинара. Отчетливо вспомнилось, как он отирал пивную пену с верхней губы тыльной стороной ладони.
— Именно об этом я и пытался тебе рассказать, — объяснял мне Фрейзер, когда мы сидели в илингском пабе «Красный лев». — Об этом я и писал тебе в своих посланиях.
Под «посланиями» он подразумевал комки бумаги, брошенные в мой почтовый ящик, и россыпи бумажных клочков, просунутых под мою дверь. Целую кучу этих записок я собрал совком и выкинул в мусор, не развернув ни одной.
Фрейзер забарабанил пальцами по столу:
— В общем, с тем лопнувшим надувным замком — это была… ну, просто досадная неприятность.
— Но нам сказали, что Лин мертва!
— Ну, вообще-то, нам сказали, что она в коме. По крайней мере, мне. Есть же разница. В любом случае Лин полностью поправилась. Вскоре после того, как ты бросил колледж, она снова вернулась за стойку разливать пиво, целая и невредимая.
— Что ж, я рад это слышать, правда рад, — сказал я Фрейзеру. — А как насчет Шэрон? Там-то в чем дело?
— А, — сказал он. — Ну, там совсем другая история. Шэрон Беннет, угодившая за решетку в Австралии, — это не та Шэрон Беннет, которая с нами училась. Имя-то довольно распространенное. Кто-то что-то перепутал, и до нас дошел ложный слух. Типа испорченного телефона.
— Тогда что же случилось с Шэрон? Нашей Шэрон? Я имею в виду Шэрон, с которой я встречался? — Я не хотел тешить самолюбие Фрейзера словами «Шэрон с той фотографии, что висела рядом с пентаклем на чердаке во Фрайарзфилд-Лодже».
— Она просто бросила учебу. Во дает, да? Но ты ведь сам говорил, что она не от мира сего.
Помню, я сидел и грыз ногти, а ведь мне это несвойственно.
— А остальные две?
— Увы…
Значит, погибли две девушки. Рейчел и Сэнди. Но две смерти — это еще не система, верно? Одна ласточка весны не делает, как и две. Нужны все пять ласточек, я так считаю.
Я не мог не спросить:
— Ты что-нибудь слышал о Мэнди?
Прежде чем ответить, он подергал мочку уха:
— Первые годы слышал время от времени. Потом перестал.
— Вы часто виделись после того, как я ушел?
— О боже, Уильям! Ты просто взял и бросил ее, не сказав ни слова. Она была в ужасном состоянии.
Мне тошно было подумать о том, что именно Фрейзер «утешал» ее после моего исчезновения. Но выжимать из него правду не хватило духу.
В тот день я не рассказал ему о том, что сделал перед тем, как оставить колледж, хотя, наверное, стоило бы. Если и был на свете человек, способный понять и даже помочь мне в таком деле, так это он. Но я никогда не упоминал о том, втором ритуале; я даже не намекал на свою попытку спасти Мэнди от того, что считал верной угрозой; и я ни разу не заикнулся о том, как бес в облике Дика Феллоуза явился ко мне, чтобы заключить договор.
Ближе всего я подошел к теме наших чердачных злоключений, когда спросил его:
— Дик Феллоуз тебя больше не навещал?
— Феллоуз выскоблил, продезинфицировал и отремонтировал чердак. Кажется, даже отслужил там какой-то обряд благословения места. Но потом он и сам впал в немилость.
— Ого, и за что же?
— Ну ты же знаешь этих святош. Голые мальчики или что-то в этом роде.

ГЛАВА 27

Мы прогуливались вдоль Темзы, подняв воротники пальто и щурясь в свете уличных фонарей, — это теперь стало нашим любимым занятием. Мы были частью города, но вне его течений и приливов; наблюдали за пассажирооборотом и товарообменом; следили, как люди и грузы текут по мостам, перекинутым через великую реку.
Это был способ находиться рядом с Ясмин и в то же время скрываться от нее. Мы говорили… боже мой, мы без конца говорили и говорили, но я ей так ничего и не сказал. Она понятия не имела о моих сумеречных делишках. Она ни разу не спросила о моей странной связи с Фрейзером и о том, почему я упомянут в его книге. Конечно же, я хотел ей рассказать, но отлично понимал, как это прозвучит.
Когда мы, сплетя пальцы, гуляли по набережной Виктории, нас, казалось, не пробирала сырость и не студил мороз. А если нам нужно было отдохнуть и согреться, перед нами всегда гостеприимно распахивал двери очередной лондонский паб. Мы гуляли, мы пили, мы болтали.
Порой я не ночевал дома, просто чтобы не сталкиваться с тем беспорядком, который там учинили Сара и Мо. Как-то вечером, вернувшись, обнаружил вокруг мусорного ведра кучу отбросов и бумажек. И решил, что с детьми пора поговорить.
Я как раз подметал это безобразие, когда открылась входная дверь и показалась Сара в одних носках.
— О, ты вернулся! Кто-то постоянно тебе названивает.
— Вы что, не в состоянии держать дом в чистоте? — Мне пришлось бочком протискиваться мимо нее в собственную квартиру. — Кто это был?
— Он не представился. Хотя звонил дважды.
Я прошел на кухню, не обращая внимания на немытую посуду и груды нестираного белья, и открыл бутылку ароматного и терпкого «Брунелло ди Монтальчино». Такое вот у меня было настроение. Мо сидел за столом и ел хлопья для завтрака. Господи, это в семь-то часов вечера.
— А этот человек сказал, что ему надо?
— Ну, он хотел поговорить с тобой.
— Ясно, что он хотел поговорить со мной, но о чем?
— Он не сказал.
— Хоть какое-то имя назвал?
— Нет.
— Хоть какой-то номер оставил?
— Нет.
Я многозначительно уставился на Мо, который наполнял свой ангельский ротик молоком и хлопьями.
— То есть, в сущности, он мог бы и не звонить, ты могла бы и не отвечать и определенно могла ничего мне не рассказывать.
— У нас сегодня брюзгливое настроение, да, папа?
— Вовсе нет. Мо, не желаешь вина к хлопьям? — спросил я.
— Да, будьте добры.
Я налил три бокала. Мне не нравилось, как Сара на меня смотрит.
— Пап, а почему ты не приводишь сюда свою подружку?
— О, это было бы здорово. Она бы увидела, как вы сидите в одном белье и уплетаете молоко с сухарями.
— О-о-о-о-о! — вырвалось у Мо.
— Пап, мы тебя стесняем?
— Слушай, просто на меня сейчас много навалилось, вот и все. Он точно не сказал, как его зовут?
— Кто?
Я сдался, забрал остатки вина в гостиную и поставил на вертушку пластинку «Тэнджерин Дрим». Кто-то покопался в моей коллекции винила — подозреваю, что Мо. Альбомы стояли не в том порядке, и я испытал иррациональный всплеск раздражения, но сумел побороть его, чтобы не выглядеть клоуном. Дело ведь не в том, как стоят в шкафу пластинки; вся моя жизнь выбилась из привычной колеи. Я чувствовал, будто чья-то незримая рука, проникшая в мой маленький мирок, устроила кавардак на кухне и засунула «Джаз, рок, фьюжн А-Е» в «Электроника, транс G-М», предварительно поменяв его местами с «Блюз, ритм-энд-блюз Р-S». Просто смеха ради.
Я хотел вернуться в свой упорядоченный мир, где нет долгов, есть мои коллекции вин и грампластинок, все трудности остались позади, а жизнь проста и безмятежна. Опять же, больше всего этому миру угрожало не то, что Мо копался в моих музыкальных записях, а Сара насобирала кучу грязного белья; не полиция, севшая мне на хвост, и не судебные приставы, следящие за тем, как я выполняю обязательства по займу; нет, это была Ясмин.
Я чувствовал себя Джоном Ячменное Зерно — меня сбили с ног, отдубасили, бросили сначала в воду, затем в огонь, а сердце растерли между камнями. Вторжение Ясмин в мою жизнь вышибло у меня почву из-под ног. А равно и «дружеский» визит коммандера Моррисона, и тот факт, что спецслужбы уличили меня во лжи. Досаждала мне и паранойя — я был уверен, что некто копает под нас и наши фальшивые книжки. К тому же теперь, когда Штына бросила Люси, я уже потерял надежду, что он справится с подделками. Обычно он — кремень, но пьянство могло обернуться не только саботажем; я опасался, что под мухой он сболтнет о нашем скромном предприятии тем, кому не следует. Кроме всего прочего, меня ненавидел собственный сын. Вдобавок к этому — Сара и Мо, которые путали день с ночью и оставляли открытым тюбик с зубной пастой. Ах да, чуть не забыл — еще и такая малость, как умножение демонов.
Именно тут-то — когда ты чувствуешь себя как загнанный раненый олень — они и приходят. Тревоги и опасения — вот что их притягивает. Я оглядел комнату в поисках моего старого беса. Чуял, что он где-то поблизости. Но здесь его пока еще не было.
Я задумчиво налил вина. Затем еще. Не помню, приснилось мне или я только подумал об этом, но я увидел себя эквилибристом из цирка — тем, что вращает на шесте тарелки. Всем известно, как жульничают эти ловкачи: делают ямки на обратной стороне тарелок, чтобы те не падали. Но в моем видении ямки превратились в выпуклости, так что я не мог даже приладить тарелки на шест.
Меж тем наяву одна из тарелок готова была разбиться.
— Вставай, пап. Тебя к телефону. Просыпайся.
Меня расталкивала Сара. Она держала трубку, прикрывая рукой микрофон. Должно быть, я уснул в кресле. Какое-то мгновение я не мог понять, где нахожусь. Чтобы прийти в чувство, я поспешно оглядел комнату.
— Ктознит? — вымолвил я с трудом.
— Тот парень, что никак не мог тебя застать.
— Шомунадо?
— Вот поговори с ним, и узнаешь! — Сара вручила мне трубку.
— Алло? — сказал я, глядя на Сару.
— Я говорю с Уильямом Хини?
— Да.
— Меня зовут Мэтью Стоукс. Я представляю «Сандэй обсервер».
— Да.
— У нас есть материал для печати, и мы хотели бы дать вам шанс прокомментировать его, прежде чем он выйдет в свет.
— Прокомментировать? — Сара нависла над креслом, изучая мое лицо. Я замахал на нее, выгоняя из комнаты. — Минутку. — На всякий случай я плотно закрыл дверь; ясно было, что дочь не преминет подслушать. — О чем вообще речь?
— О вашей издательской деятельности, мистер Хини.
«Вот оно что: нас все-таки разоблачили», — подумал я. И решил встать на путь отрицания:
— Моей издательской деятельности? Звучит забавно.
— Статья уже полностью готова, так что вы можете либо ничего не говорить, либо обнародовать свою версию.
— Могу я ничего не говорить? — Я ненароком сделался Оскаром Уайльдом.
— Можете. Дать вам право высказаться — это всего лишь любезность.
— Высказаться? И о чем же?
— Послушайте, нет смысла притворяться. Материал пойдет в печать, что бы вы ни сказали. Майкл Эллис сделал заявление. Вы же не будете отрицать, что знакомы с ним. И хотя Джез Сингх отказывается это обсуждать, нам известно, что вы регулярно выпиваете вместе. В сущности…
— Что именно сказал Эллис?
— Его утверждение не голословно. Мы провели расследование, и теперь у нас есть доказательства.
— Доказательства… Что за доказательства? Доказательства чего?
— Мы нашли отбракованные рукописи, почерк ваш. Собственно, они все еще у нас.
— Что за бред сивой кобылы? Какой еще почерк? Какое утверждение?
Мэтт Стоукс тяжело вздохнул на том конце провода. Как будто он очень-очень устал.
— Майкл Эллис поставил нас в известность, что вы фактический автор стихотворений Джеза Сингха.
Я чуть не выронил телефон.
Я был уверен, что он говорит об антикварных книгах! А речь, оказывается, о второй нашей затее. Мне бы даже и в голову не пришло. Я разрывался: то ли изобразить слезливое раскаяние, то ли начать отпираться по новой. Выбрал последнее.
— Ага, а еще недавно всплывшего фолианта Шекспира. И парочки гравюр Уильяма Блейка.
— Собираетесь решительно все отрицать?
— Похоже, вы знаете об этом больше меня.
— Послушайте, мистер Хини, у нас есть черновики, написанные вашей рукой. Мы извлекли их из вашего мусорного бака.
— Вы копались в моем мусоре? Все интересней и интересней!
— Послушайте, вы не сделали ничего противозаконного. Просто надули нескольких умников, которые, по сути, сами напросились. Между нами говоря, я на вашем месте заявил бы, что это литературная мистификация. Существует давняя традиция такого рода вещей. В сущности, это отдельный жанр. Поймите, нравится вам это или нет, мы все равно опубликуем свой материал в разделе «В мире искусства». Однако и для меня, и для вас будет гораздо лучше, если вы внесете свою лепту. С этаким дерзким, обаятельным зубоскальством…
— Не силен в дерзких, обаятельных зубоскальствах. Подождите минутку, ладно?
Мне нужно было подумать. Через несколько секунд я спросил журналиста, говорил ли он с Джезом. Тот сказал, что звонил ему прямо перед нашим разговором, но Джез отказался от комментариев. Я спросил, может ли он обещать, что не обнародует эту историю, пока я не свяжусь с ним. Он сказал, что у меня есть время до конца недели.
Я позвонил Джезу, но у него было занято. Я оставил ему сообщение, чтобы срочно перезвонил мне. После чего вернулся на кухню. Сара и Мо смотрели на меня выжидающе. Я решил, что ни к чему скрывать это от них.
— Давайте внесем ясность… — снова и снова повторяла Сара.
— У меня есть его книга! — сказал мне Мо.
— Только не говори, что она тебе дорого обошлась.
— Да чего там, Джез Сингх, он же просто улетный, от него сейчас все студенты прутся. Он офигенно крут. Высший класс. Короче, он гений. В общем, его стихи… эти стихи… ваши стихи… они и правда на самом деле классные.
— Ох, бога ради, Мо, галиматья же.
— Нет, они реально… нереально крутые.
— Разве можно быть сразу и реально, и нереально крутыми, а? Они дрянные. Уж я-то знаю, ведь это я их написал.
— Давайте внесем ясность…
— Они не дрянные! — не соглашался Мо. Он был так серьезен, что едва не плакал. — Эта фишка насчет бесов, которые стоят за нашими чувствами, — это… это…
— Мо! Прекрати, пожалуйста! Я прихожу домой, открываю бутылку вина — и не успеет она закончиться, как у меня готов для Джеза очередной дерьмовый стишок. Это розыгрыш.
Он не мог этого принять.
— Ничего подобного. — Мо медленно покачал головой. — Это не так.
— Слышь, ты, всю эту дребедень написал я! То есть я в данном случае — истина в последней инстанции! И если я говорю, что эти стихи — шлак, значит они и правда шлак!
— Так, давайте внесем ясность… — сказала Сара.
Зазвонил телефон, и в ту же минуту позвонили в дверь. В обоих случаях это был Джез. То есть Сара взяла трубку, а я открыл дверь и увидел за ней Джеза, который говорил по мобильному с Сарой, бессмысленно поручая ей сказать мне, что он стоит у порога.
— Нас раскрыли, — сказал он, хлопнув меня по плечу, и прошел в прихожую.
Мы все перебрались на кухню, которую каждый, видимо, счел самым подходящим местом для экстренных совещаний. Я откупорил еще одну бутылку. Джез выпил бокал залпом, словно это был «Лукозейд». Мо смотрел на него во все глаза. У него голова шла кругом: еще бы, увидеть живьем того, кто еще пять минут назад был его кумиром. Ныне развенчанным.
— Слава те господи, — сказал я Джезу. — Я сперва подумал, что это из-за книг.
— Верно. Верно. — Он медленно провел рукой по лицу, словно умывался.
— Каких книг? — поинтересовалась Сара.
— Нам с тобой нужно состряпать историю, Джез. Другого выхода нет.
— Я стану посмешищем, — сказал он.
— Нет, мы представим эту историю в нужном свете. Правительство делает так сплошь и рядом.
— Помнится, ты говорил, что это называется враньем, — бесцеремонно сказала Сара.
— Да, мы будем врать. Скажем, что писали стихи вместе. Мол, обычно поэты предпочитают оставаться наедине со своими горестями, и потому в литературе не сложилось традиции поэтического соавторства, а мы попытались это изменить. Дескать, мы опасались, что такие стихи никто не воспримет всерьез. Будучи весьма замкнутым человеком, я не хотел связываться с демоном славы и был только рад, что Джез взял роль поэта на себя. Отметим, что Т. С. Элиот и Эзра Паунд делали то же самое.
— Это правда? — спросил Мо.
— Да какая разница, правда или нет? — сказал я.
Мы все пили вино, и я, при поддержке кухонного кабинета советников, составил письменное заявление. Мо внес свой вклад, сочинив для меня боязнь путешествий. Сара отыскала в книгах, что Эзра Паунд и впрямь как минимум вдвое сократил плаксивую поэму Элиота, прежде чем та увидела свет. Джез, изменивший название одного из ранних стишков, с воодушевлением описал это как акт коллективного творчества, где я выступал как автор первой версии стихотворения, а он — второй. Под конец вечера я уже и сам поверил во всю эту ахинею.
Когда наше заявление общими усилиями было готово, я перезвонил журналисту, но напоролся на автоответчик и решил, что он уже ушел домой. Так что я послал ему эту телегу по электронной почте и пошел спать, оставив Джеза пить вино и расслабляться с детворой до утра.
— От Штына что-нибудь слышно? — спросил я его, прежде чем отправиться на боковую.
— Ни звука.

Фото Джеза, напечатанное в газетах, было гораздо крупнее моего. Оно и понятно — он куда импозантнее. Меня же засняли на фоне моего дома, и видок у меня был смурной и обывательский. Снимок появился в «Обсервер» в разделе, посвященном искусству. Если бы вы присмотрелись к этому кадру, то заметили бы в углу тень свежеприбывшего беса. Хотя возможно, это была самая заурядная, нормальная тень, ведь фотограф приехал под конец дня, когда солнце уже садилось. В любом случае на нее никто не обратил внимания.
Джез отменил несколько поэтических вечеров, а один или два человека вообразили, будто их одурачили. Не пойму, как так можно: на мой взгляд, дураками они выставили себя еще тогда, когда мои никчемные вирши вскружили им голову. С другой стороны, если раньше они считали эти стихи хорошими, то у них и теперь не было причин менять свое мнение.
Я признался во всем Ясмин. В смысле, только насчет этой аферы, а не во всем прочем, боже упаси.
— И только-то? — сказала она. — Я думала, ты хотел рассказать мне что-то важное.
Самое противное, что я стал известен как автор своих стихов. По ошибке прослыть поэтом — последнее, чего мне хотелось в этой жизни. Такая стыдоба. А уж если речь заходит об откровенно эротических строчках — вообще туши свет. Вэл в офисе целых два дня прятала от меня глаза. Не иначе, ей где-то попался стишок про секретарш в клетчатых юбках. Которые она частенько носила.

ГЛАВА 28

Что ж, по крайней мере, теперь мы знали, кто и зачем о нас повсюду вынюхивал. Учитывая мою привычку врать полицейским, нам меньше всего хотелось, чтобы они пришли расспрашивать меня о фальшивых антикварных книгах, а эта угроза как будто миновала.
Но чтобы эта тарелочка не упала, мне отчаянно требовалось найти и поторопить Штына. А еще увидеться с этим гадом Эллисом, пока он не потерял интереса к покупке. Беда в том, что, встретившись с ним, я не мог ничего сказать насчет «Гордости и предубеждения». Я даже не мог сказать, что мне нечего сказать, а потому решил намекнуть ему, что на рынке всплыла парочка других редких жемчужин. Зачетное первое издание Диккенса, например. Скажем, «Рождественская песнь». Или «Тристрам Шэнди» Стерна. А то и вовсе что-нибудь из дефицитной детской литературы.
Вообще-то, перспектива встретиться с Эллисом меня нисколько не радовала. У меня ведь был еще один счет к этому мерзавцу. Он, говнюк этакий, натравил на нас «Сандэй обсервер». Причем я уверен: исключительно из зависти. Все-таки Джез — мальчик-с-плакатов в мире поэзии, а Эллис как был, так и останется посредственностью с выдающимся шнобелем. Нет, все-таки братца Эллиса непременно надо было повидать.
А еще навестить Антонию в «Гоупойнте». Наверняка она уже истратила то, что я добыл для них в прошлый раз; да и вообще, на носу было Рождество, и мое сердце грела мысль о том, чтобы порадовать ее обещанием новых поступлений.
Теперь я почти каждый день встречался с Ясмин после работы. Сначала мы ужинали, а потом гуляли вдоль Темзы, периодически заглядывая в пабы. Мы проводили так один вечер за другим, и я гадал, сколько еще она продержится, но Ясмин, казалось, довольствовалась малым и не торопила событий. Подозрение, что она может оказаться шпионкой Эллиса, все еще тревожило меня, но я так смаковал каждую минуту, проведенную с ней, что постепенно загнал эту идею в самый дальний угол. В общем, все вечера у меня были заняты, и потому я устроил себе длинный обеденный перерыв, чтобы навестить как Антонию, так и Эллиса.
Несмотря на дневное время, на улицах и в витринах горели все рождественские фонарики. Я запрыгнул в скособоченный красный автобус, ехавший по Оксфорд-стрит к Блумсбери. Всю дорогу пассажир рядом со мной нес какую-то околесицу, а я кивал как заведенный, совершенно не понимая, о чем он толкует. Нет, то был не бес, а всего лишь помешанный из красного автобуса. Таких кругом полным-полно.
Подойдя к «Гоупойнту», я увидел давешнюю манчестерскую девушку с убитыми зубами. Она слонялась у входа, зябко кутаясь в свою изоляционную куртку.
— Не подскажете, когда будет четыре часа? — спросила она, когда я позвонил в дверь.
— Уже не за горами, — сказал я.
Она аж засияла.
Одна из помощниц пустила меня внутрь и сказала, что Антония у себя.
Что-то вокруг было не так, но я не успел осознать, что именно: Антония, чей крохотный уютный кабинетик находился как раз напротив входа, выглянула из-за компьютера. Она встретила меня своей обычной улыбкой, хотя и с необычным для нее запозданием. Поднявшись со стула, она, как всегда, заключила меня в объятия. Но все-таки чего-то не хватало.
— А что, Антония, ты сегодня не будешь цитировать Блейка? Обычно у тебя наготове какая-нибудь рифмованная премудрость.
Она отпустила меня:
— Я немного устала. — Она расчистила мне место и притащила пластиковый стул. — Садись.
— Скажи мне одну вещь, Антония. Откуда у тебя все это?
— Что именно?
— Самоотверженность. Жертвенность. Терпение. Способность давать, ничего не требуя взамен.
Она безмятежно взглянула на меня:
— Стоит задаться этим вопросом, — считай, все пропало.
— Ты так и не спросишь, зачем я пришел?
— Нет, ты ведь сам скажешь.
— Ладно. Я практически уверен, что у нас появился источник, который вскоре позволит сделать еще один взнос.
Она покачала головой и отвела глаза. Потом снова посмотрела на меня, изучая мое лицо. Она улыбалась, но как-то натянуто. Морщинки в уголках ее глаз были заметнее, чем раньше. А складки вокруг губ сегодня казались следами чьих-то когтей.
— Это замечательно, Уильям, но излишне.
— Что?! Они снова пытаются тебя прикрыть? Да ведь уже сто лет пытаются! И что с того?
— Не поэтому. Наш проект закрывается.
— Закрывается?! Но почему?
— Это все я, Уильям.
— А что такое? Что с тобой?
Она снова одарила меня этой тусклой улыбкой:
— О роза, ты гибнешь!
— Что-что?
— Червь, миру незрим, высмотрел ложе мое. Я больна, Уильям.
— Чем?
— У меня рак в последней стадии. Я уже давно знаю. Прошла курс лечения, но опухоль дает новые очаги. Вылечат в одном месте, а она тут как тут в другом. Врачи сделали все, что смогли.
Я не заметил, как вскочил на ноги.
— Мы найдем тебе самых лучших врачей. Из-под земли достанем! — кричал я не своим голосом.
— Уильям, милый Уильям. Сядь. Давай садись. У меня блестящий онколог. Лучше не бывает. Просто так уж легли карты. А теперь послушай: я распорядилась о закрытии «Гоупойнта».
Я чувствовал себя так, словно мы только что проиграли войну. Империя рухнула.
— Ты хочешь сказать, все и вправду кончено?
— Без меня «Гоупойнт» не продержится. Все это понимают. Мне дали три месяца, максимум четыре. Мы продали аренду застройщикам, а выручку пожертвуем такой же организации, как наша. Работа продолжается. Ты ведь не перестанешь помогать? Людям это нужно.
В этом она вся. Умирая от рака, беспокоится о других. Мне вдруг стало стыдно.
— Не плачь по мне, Уильям! Мне только хуже станет.
— Хочу плакать и буду, черт побери! — воскликнул я.
Она снова обняла меня, и мы простояли так довольно долго. Наконец она меня оттолкнула и сказала, что ее ждут дела, еще полно работы. Я еще раз поцеловал ее и придирчиво осмотрел ее каморку. Никаких следов. Ни единой бреши, ни малейшей зацепки для бесовских сил. Слишком уж яркий свет она источала. Отпугивала их сияющим белым пламенем, которое в конце концов выжгло ее изнутри.
Едва я вышел, ко мне опять пристала изоляционная девушка. Вынув изо рта тонкую самокрутку, она сделала еще один заход:
— Эй! Когда будет четыре часа? Эй!
— Когда ты заткнешь хлебало! — рявкнул я.
Она возмущенно выпрямилась.
— Нельзя же так! — заорала она мне вслед. — Разве так можно?!

Шагая по Блумсбери в Холборн, чтобы встретиться с Эллисом, я уже и так был на взводе. Я злился на Эллиса, да и на всех и вся в этом дерьмовом мире. Я размышлял о своем черством сердце и об этом огромном городе-столице, в котором не за кем идти и некем восхищаться. Наше правительство — жулики, обманщики и беспринципные плуты, чья единственная идеология — цепляться за власть; капитаны нашей торговли — волки, пирующие на крови и костях; наши религии охотятся на маленьких детей и потчуют нас кошмарными сказками; пресса и телевидение скармливают нам яд потребительства — мерзкого обрюзгшего червя, пожирающего собственный хвост; футбольные герои бьют своих жен и насилуют девушек; кинозвезды и модели — наркоманы и пьяницы; поэты несут невнятную чушь.
Я в ярости! Я в бешенстве! Я негодую, когда вижу, как попусту растрачиваются жизни простых людей. По всей стране жизнь молодых мужчин и женщин, слабых, как я, проходит под илистой мутью наркоты, запрудившей микрорайоны с муниципальным жильем; бездомные шастают как призраки; люди обжираются до потери пульса и подсаживаются на телевизионную пошлятину; мальчишки-солдаты жертвуют собой в пустынях ради амбиций безумных богачей. Я негодую! Я плачу! Не могу видеть, как дешево ценится жизнь! И когда я барахтаюсь в гуще этих лидеров, которые никакие не лидеры, этих бесов, сокрытых в душах мужчин и женщин, у меня есть только одно противоядие — моя человечность и мой гнев.
Бесы питаются нами, куда ни глянь. Причмокивают, упиваются. До жути неторопливо пережевывают. Только иллюзия любви сулит защиту, да и та трещит по швам. И я знаю, что даже Ясмин, которая пришла ко мне под маской любви, населена беспощадными бесами и лишь дразнит меня ложной надеждой.
Словом, когда я подходил к пабу «Ситти-оф-Йорк», одному из старейших лондонских постоялых дворов, где собирался встретиться с Эллисом, я весь кипел. По слухам, в этом пабе… Да ну, к черту слухи, просто сам Эллис выбрал это место — большой сумрачный зал с барной стойкой, разбитый на тесные клетушки со столиками. Признаться, мне сложно вообразить человека, который захотел бы уединиться с Эллисом в тесной клетушке. А еще меня грызла мысль о том, что однажды он сидел так с Ясмин.
Эллис меня уже ждал.
— Билли, — сухо, иронично и утонченно сказал он, взмахнув пустым стаканом, — мне один большой виски. И не жалей льда.
Подлинная цель этой встречи состояла в том, чтобы отвлечь Эллиса от «Гордости и предубеждения». Я собирался осторожно выпытать у него, какие антикварные книги он хотел бы приобрести в будущем, а затем, возможно, «подыскать» ему нужный экземпляр; кроме того, я мог заронить в его голову пару названий книг, которые, как мне якобы известно, появились на рынке. То, что сказала Антония, спутало мне все карты, и теперь общество Эллиса казалось особенно противным. Но я должен был обхаживать его, чтобы не упустить сделку и погасить заем, который взял для «Гоупойнта».
— Ну ты и прохвост! — сказал он, когда я поставил его скотч на стол. — Ты и твой узкоглазый педик. Эй, ты лед забыл!
Я взглянул на него, приподняв бровь. Мало того что он дрянной стихоплет, так еще и расист-гомофоб.
— Классный пиджак, Эллис. Армани?
Он пожал опиджаченными плечами:
— Как долго вы собирались это продолжать? Ваша парочка?
— Годами, наверное, если бы кто-то не сдал нас.
— Да уж, не повезло. — Он отвел взгляд, чтобы глотнуть виски. — Жаль, что шило вылезло из мешка.
Я уставился на него. Неужели он не догадывается, что я знаю, кто навел на нас журналиста?
— Понятия не имею, как им удалось нас раскрыть. А потом они еще откопали черновики в моей мусорке.
— Ага, я читал в воскресных газетах. Потрясающе.
Точно. Он думает, что я не знаю!
— Дело в том, что я-то никому не рассказывал. Ни единой душе.
— Правда? — сказал он. И посмотрел на меня честными, широко открытыми глазами. — Значит, это был кто-то из твоего самого ближнего круга.
— С чего ты взял?
— Ну ясно же: именно они наизусть знают твою манеру говорить. Коронные фразочки. Характерные словечки. Стоило хорошенько прислушаться — и они тут же обнаружили бы все это в затейливо-просторечном слоге Джеза Сингха.
Этот подонок только что растолковал мне, как он нас вычислил. Причем явно получал от этого удовольствие. Глумился надо мной.
— Возможно, ты прав.
Я размышлял, как бы подловить его насчет Ясмин. Заставить его признаться, что он знает про нас с ней. Я решил рискнуть:
— А как поживает та красивая девушка, что была с тобой в «Музейной таверне»?
— Ах эта? — Он подавил притворный зевок. — Ясмин? Без понятия. Она ничего, но слегка чокнутая.
— Правда? Опасное дело.
— Ага, стремная — из тех, что вешаются на каждого встречного. Короче, ладно. Есть что для меня?
— Еще несколько дней.
— О боже. Я уже сыт по горло.
— Мы заказали углубленную технологическую экспертизу, — сказал я. — Проверку по всем статьям. Ты же не хочешь отдать такие деньги и не быть на все сто уверенным, что издание подлинное. А это не минутное дело.
Он изучающе вперился в меня. Я сменил пластинку и начал рассуждать о состоянии рынка в целом. Прежде всего заметил, что дела у букинистов нынче идут неважно и позариться особенно не на что. Затем упомянул несколько имен. Диккенса и прочих. Мол, я слышал, будто кое-что намечается. Или только может наметиться.
— Как это так? — сказал он, грозя мне длинным поэтическим пальцем. — Как это вышло, что я об этом ничего не знаю? Я прочесываю интернет, постоянно спрашиваю других поставщиков, но ни разу о таком не слышал. Что у тебя за источники?
Я отпил вина — довольно недурного. После чего наградил Эллиса убийственно-очаровательной улыбкой.
— А цена на них известна? — поинтересовался он.
— Я никогда не обсуждаю цену, пока не выясню все наверняка. Ты же помнишь. Опять же многое зависит от других покупателей.
— Других покупателей! — повторил он с презрением. — За дурака меня держишь? В этой сделке нет других покупателей, верно?
Вообще-то, был. Но сплыл.
— Вроде бы я про него уже рассказывал.
— Что, про того перца, владельца магазина игрушек? Его ведь не существует, верно? Думаешь, ты офигеть какой умный, Билли-бой, но я же вижу тебя насквозь. Сечешь? Ты у меня как на ладони. Если ты не выдумал этого покупателя, то гони его номер.
— Ясно же, что я не могу этого сделать.
— Или давай номер, или сделка отменяется. Вот и вся недолга.
Он явно озлобился, и я поверил, что он не шутит. Я не знал, как поступить. Если я дам ему номер Отто, тот, разумеется, не ответит. Возможно, кто-то даже подойдет к телефону и скажет Эллису, что Отто погиб.
Я отпил вина. Затем достал из бумажника одну из Оттовых визиток и вручил ее Эллису.
— Что ж, вполне справедливо. Если он сейчас подтвердит, что готов перебить твою цену, книга достанется ему. Финиш.
Эллис выхватил у меня визитку, достал из кармана мобильник и лихо его раскрыл. Сказал, что сейчас, блин, проверит, что там кто подтвердит. Он набирал цифры номера, а я сидел, скрестив руки, и ждал. Эллис старался переглядеть меня, пока шли гудки.
Уж и не знаю, снял кто-то трубку или он попал на автоответчик. Как бы там ни было, Эллис нажал отбой. Захлопнув мобильник, он спрятал его в карман. Я посмотрел на него и поднял бровь. Он проиграл. Продажа гарантирована, осталось только заставить Штына доделать начатое.
Затем Эллис перевел разговор на веленевую суперобложку (парой образчиков мне уже приходилось искушать его раньше). Он заявил, что она должна быть включена в мою «бешеную» цену. А когда я решительно отказал, он вылил на меня ушат совершенно особенной поэзии, примечательной своим коротким стихотворным размером и пролетарской лексикой. Литературные критики, полагаю, назвали бы ее кулачной. Мускулистой.
— А какой процент с этих сделок получаешь ты, Билли-бой? Мне кажется, я имею право знать, сколько тебе достается всякий раз, как я покупаю очередную книгу.
— Эта информация,  — чопорно сказал я, — тебя не касается.
И тут он ни с того ни с сего пустился во все тяжкие. О своих издателях. О своем агенте. О своих, прости господи, переводчиках. Обо мне. О том, какие мы все пиявки, паразиты и вампиры; как мы высасываем из него соки и наживаемся за счет его таланта. Через некоторое время я перестал слушать и просто с любопытством наблюдал за тем, как движутся его челюсти, смыкаются и размыкаются губы; как его раззадоривают собственные слова. Это было все равно что наблюдать за псом, грызущим здоровенный шмат сырого мяса. Он находил отборнейшие выражения, чтобы приложить каждого из нас, окруживших его звездное, величество, а от его рта разлетались, оседая на столе, клочья пены.
Помню, я сидел и думал: да как же ты смеешь плести все это, когда буквально через дорогу отсюда святая женщина умирает от рака; да как же ты посмел сказать такое о Ясмин; да как ты вообще можешь сидеть здесь и прикидываться, будто это не ты заложил нас с Джезом газетчикам; с чего ты взял, что имеешь право вот так насмехаться надо мной?!
А он все не унимался:
— И не думай, будто я не знаю, что ты пялишь эту шмару Ясмин. По-твоему, я не заметил, как вы вышли с презентации книжки Фрейзера? Прятались от меня! Как трогательно!
В следующую секунду в меня будто злой дух вселился, и я схватил Эллиса за горло. Повалил его на скамью нашей клетушки и стал душить. Мои пальцы, как когти, вонзились в его шею, сдавливая гортань. Я был на волосок от того, чтобы придушить его до смерти, и как же это было здорово! Он издавал всякие нелепые звуки: булькал, хрипел, сопел… Его лицо побледнело, затем посинело; он дрыгал ногой и вяло трепыхался, тщетно пытаясь разжать мои пальцы.
Я держал его за шею, когда вдруг осознал, что нас могут увидеть. Поднял глаза. Огляделся. Волосы, растрепавшиеся в драке, загораживали мне обзор. Какие-то двое у стойки таращились на меня. А третий, стоявший чуть поодаль, был не кто иной, как старый вояка Шеймас. Он с интересом на нас поглядывал.
На самом деле я хотел, чтобы меня остановили. Но стоило мне, дрожа от напряжения, поймать взгляд тех двоих у стойки, как они тут же отвернулись, болтая как ни в чем не бывало. Один из барменов за кассой начал было пробивать чек, но прервался, глядя на нас. Казалось, зрелище привело его в ужас, однако, едва я зыркнул на него, он мигом отвел глаза, утер нос и вернулся к работе.
По-моему, это ни в какие ворота не лезет: среди бела дня один мужчина насмерть душит другого, а всем вокруг наплевать. Вот оно, равнодушное современное общество.
Я отпустил Эллиса.
— Совсем рехнулся?! — просипел он, трогая синяки на шее. — Что на тебя нашло?! Псих ненормальный!
Я сел на место и ничего не сказал. Пригладил волосы. Меня удивило, что я изрядно запыхался.
Эллис вскочил на ноги и схватил пальто.
— Псих! — опять взвизгнул он. — Псих ненормальный!
Затем, не оглядываясь, затрусил к выходу.
— Чтоб знал, как быть дрянным поэтом! — рявкнул я ему вслед.
Чуть помедлив, я подошел к стойке и заказал бокал «Шато Пишон-Барон» второго урожая Пойак.
— Большой или малый бокал, сэр? — спросил бармен, который тремя минутами раньше наблюдал, как я кого-то душил.
— Большой, пожалуй. И оставьте бутылку, если можно.
— Разумеется, сэр. Уже несу.

Я не стал возвращаться на работу после драки с Эллисом. Весь день напивался в «Ситти-оф-Йорк». Я чувствовал, что попал в опасный переплет и должен успокоиться при помощи вина. Напав на Эллиса, я ничего не выиграл. Только подлил масла в огонь.
Я лишился цели, raison d'etre  для производства книжных подделок, к тому же потерял нашего лучшего покупателя — и все за один день. Хуже того, я только что своими руками перекрыл единственный источник, который позволял мне расквитаться с немалыми долгами.
Бармен посматривал на меня с опаской, но мое поведение было безупречным до тех пор, пока я не заблудился в сортире. Уж и не знаю, как это вышло. Помню только, что я стоял перед фарфоровым писсуаром и мочился. И должно быть, вырубился на пару минут, потому что, когда я пришел в себя, моя щека была прижата к холодному кафелю стены. Потом я увидел на стене какие-то буквы. Когда я расстегивал ширинку, их точно еще не было. Надпись гласила:

Пять, шесть, семь.

И все.
— Ха! — вырвалось у меня.
Я попытался выбраться из уборной, но не смог найти дверь. Я ползал на коленях по кругу, нажимая на стены в поисках потайного хода. Круг замкнулся, но ни одной двери не было. Привалившись к стене, я достал мобильник и позвонил Ясмин. Мы все равно собирались встретиться после работы, так что я попросил ее приехать и вытащить меня отсюда.
Кто-то зашел, помочился и снова вышел, — стало быть, дверь где-то была.
Чуть погодя появился бармен.
— Я о вас беспокоился, — сказал он нервно. — Помочь вам встать?
— Извольте.
В общем, бармен поднял меня с полу. Слава богу, ему удалось отыскать дверь и мы выбрались из уборной: я — еле держась на ногах, он — приобняв меня рукой, но почти не касаясь, а лишь задавая нужное направление. Он порывался вызвать мне такси.
— Нет, за мной кое-кто зайдет, — сказал я.
— Честно?
— Девушка. Уже выехала. Я знаю, о чем вы думаете.
— Я ни о чем не думаю, — сказал бармен.
Я нашел незанятый столик. После обеда посетителей поубавилось, а теперь сюда повалил отработавший смену люд. Меня все сторонились. Уж и не знаю почему, но я стал думать о Шеймасе и его тетрадке.

В конце концов приехала Ясмин.
Она стояла надо мной совершенно ошеломленная:
— Да ты пьян как зюзя!
Господи, до чего же она прекрасна. Мне захотелось овладеть ею — прямо здесь, на месте. Подошел бармен, и они перекинулись несколькими словами, но так, что я не слышал. Он посмотрел на меня, затем снова на нее. Вставил палец в ухо, покрутил им, словно выковыривая серу. Я знал, о чем он думает.
Ясмин посадила меня в такси. Я понятия не имел, куда мы едем. Пытался выяснить это, глядя на дорогу и по сторонам, но не смог. В голову закралась ужасная мысль. А что, если меня зовут Шеймас? И Ясмин везет меня в «Гоупойнт»? Я запаниковал.
— Куда мы едем? — спросил я.
— Я везу тебя домой. В смысле, к тебе домой.
Это меня устраивало.
Когда мы прибыли, поднялась забавная суматоха. Сара и Мо были все еще — опять — в пижамах, но подошли к двери, чтобы выяснить, что происходит. Между прочим, Ясмин вовсе не обязательно было обнимать меня так, будто она помогает мне держаться на ногах. Не так уж я был и пьян, потому что отлично заметил, какими взглядами обменялись Сара и Ясмин. Они проделали то же, что все женщины: быстрый подсчет и обработка тысяч мелких деталей, распределенных по сотням коробочек, — все описано, пронумеровано, оценено, утверждено, осуждено и отвергнуто. И все это в мгновение ока. В общем, формального знакомства не состоялось. Помню, из-за плеча Сары, нахально осклабившись, выглядывал Мо.
— Ему надо лечь, — сказала Ясмин.
Сара повернулась на пятках:
— Сюда.
— Я помогу ему подняться по лестнице, — сказал Мо.
— Мне не нужна дерзкая Момощь, — весело сказал я.
Они отвели меня в мою комнату и уложили в кровать. Сара расшнуровала мне ботинки, но Ясмин сказала:
— Дальше я справлюсь.
— Он мой отец, — сказала Сара. — Я все сделаю сама.
— Да ладно тебе, Сара, — сказал Мо.
— Что? — резко повернулась к нему она.
— Оставь их в покое, — сказал Мо.
Сару, похоже, что-то злило. Я послал ей воздушный поцелуй, и она вышла вслед за Мо. Ясмин тихо прикрыла дверь.
— Хочешь, чтобы я осталась? — спросила она.
— Еще бы.
Она сняла пальто и бросила его на стул. Стянув с меня ботинки, она расстегнула на мне рубашку, затем, поочередно подняв мои руки, стащила ее с меня. После чего расстегнула мой ремень. Я попытался сделать то же самое с ее ремнем. Получилось как-то непристойно.
— Нет, — сказала она. — Не сейчас.
Это меня немного протрезвило. Совершенно верно: когда я в таком виде, секс — последнее, что мне нужно. Я выпрямился и уставился на свое отражение в зеркале. И что же мне тут, в спальне, делать? Сна не было ни в одном глазу. Я встал и легонько отстранил Ясмин.
— Ты куда?
Я прошел в свой домашний кабинет и достал из тайника тетрадь Шеймаса. Мне нужно было убедиться, что она там, что никто ее не похитил. Шеймас доверил ее мне. А сейчас я был так пьян и растерян, что на какую-то минуту даже вообразил, будто он написал это лично для меня.

ГЛАВА 29

Я, Шеймас Тодд, весь как есть простой солдат королевы, а это мое завещание и свидетельство очевидца. Про «завещание» небось курам на смех, так что пускай одно «свидетельство очевидца» остается. Но уж зато честно, по правде, ничего, кроме правды, и только то, что я видел своими глазами. Если я чего сам не видел, а только подумал или слышал от солдат или от кого другого, я такое выкидывал. Кругом и без того все байки травят, не хватало еще и мне туда же.
Я отслужил двадцать два года. Родился в 1955-м, призвался в восемнадцать. В последнее время мне пришлось туго, но я не жалуюсь, сам виноват: после отставки мне выдали несколько тысяч фунтов, а я не сумел распорядиться ими по-умному. Сам напортачил, винить тут некого, не подумайте, что я нюни распускаю. В жизни не распускал.
Не буду особо распространяться о том, как жил до армии. В основном ничего хорошего. Отца я не знал, а матушка моя, земля ей пухом, была малость того. Я имею право так говорить, потому что она моя мамка, но если такое скажет другой солдат, я ему хребет сломаю. Еще до призыва, бывало, всякие брехуны на мамку наговаривали, и уж им от меня не поздоровилось. Про отца я знаю одно: он был солдатом. Не знаю, какого полка. Сам я попал в армию из-за брехуна, который болтал, будто мой отец не солдат, а рота солдат. С ним я тоже разобрался, но меня привлекли по закону. Как-то раз мой инспектор по надзору упомянул про армию. Я тут же метнулся на призывной пункт, что на Халфорд-стрит, и армия освободила меня, уладив дело с инспектором.
Хоть мамка в 1988-м напилась, упала и померла, я все еще не потерплю, чтоб о ней трепали языком. Я тогда служил в Белфасте, и меня отпустили домой на похороны. У меня где-то есть сестра, но она вообще глазу не кажет. Поговаривали о сводном брате, но если такой и есть, я его ни разу не видел. Моя семья — это армия, так что после кремации любимой матушки я вернулся в строй и подписался на очередные семь лет.
Я начинал рядовым Стаффордширского полка и дослужился до старшего сержанта. Три срока службы в Северной Ирландии, в том числе высадка на Фолкленды на смену потерпевшим в боях. Так что к 91-му, когда началась война в Персидском заливе, я стал закаленным бойцом. А почти все мои хлопцы были салагами лет восемнадцати — двадцати одного. Я был им большим и грозным Папаней и за каждым приглядывал. Обо мне говорили, что я строгий, но справедливый. А чего вы хотели? Я всегда начеку. Я заботился о своих парнях. И они это понимали. Я говорил им: мол, преданность и чувство юмора — вот все, чего я от вас требую, но на чувство юмора можете забить, и они всегда смеялись. Что тут смешного? Так или иначе, под вражеским огнем не до смеху.
Однажды на боевом дежурстве в бандитской Южной Арме один солдат отвлек меня анекдотом про трех монашек, которые пошли по грибы, и мне отстрелили фалангу пальца. Того самого, на который надевают обручальное кольцо. Мне еще повезло, что снайпер ИРА такой мазила. А на Фолклендах я сломал ногу. Но это случилось, когда мы играли в футбол, уже после того, как отвоевали острова у аргентишек. Поскользнулся на овечьем дерьме. Вот и весь ущерб, учитывая мой богатый боевой опыт.
Война в Заливе для меня была очередным походом, и только. Правда, на этот раз пришлось приглядывать за новобранцами и уверять их, что все в порядке вещей. Война — в порядке вещей, вот оно как.
Так оно и есть, дело как дело. Не зря же платят жалованье. И ты не спрашиваешь: а что мы забыли в этом заливе? Что мы забыли в Ирландии? Что мы забыли на каких-то захолустных, засранных овцами островах в Южной Атлантике? С королевой не спорят. Стройся. Выдвигайся. Продвигайся.
В январе 91-го меня откомандировали в пустыню в числе многонациональных сил, призванных выдворить из Кувейта иракские войска Саддама Хусейна. Саддам предрекал, что грядет «мать всех войн», которая ужаснет весь мир. Но вышло совсем по-другому.
Мы еще задолго до Рождества поняли, куда ветер дует. Никто ничего не говорил, но мы слышали, как бьет набат. Это не так просто объяснить. Скажем, ты на действительной службе, и вдруг — удар, потом эхо, или, может, это твое сердце этак глухо стучит, пока что-то не произойдет или не отменят боевую готовность. Услышал набат. Получил приказ. Стройся. Выдвигайся. Продвигайся.
Бронетехнику уже отправили по морю, а нас перебросили по воздуху после Рождества, так что я успел сказать своим парням: идите-ка засадите любовнице, поцелуйте жену и готовьтесь к отправке. Я всегда так говорил, и они всегда над этим смеялись. Но у тех семейных, которые с детьми, что-то внутри щелкало и огоньки в глазах гасли. Ага, надо бы купить сынишке тот новый велик. Ага, надо бы купить дочурке большого плюшевого мишку.
Мне же не о ком думать и Рождество встречать тоже не с кем. Ну, я и сам с собой не скучаю. Подогреешь в микроволновке индюшиный окорочок, поставишь рядом ящик коричневого эля, закинешь ноги на стол и пялишься в телик. Да, было дело, приглашали меня. Не один, так другой звал прийти в гости и посидеть вместе с ними со всеми за рождественским ужином. Старому хрычу, бедолаге такому, не с кем скоротать вечерок. Ну и на хрена мне такое счастье? Только хуже становится, когда пора вставать и уходить восвояси.
Значит, на Рождество сижу я в своей захламленной берлоге, ноги на стол, посасываю пивко и смотрю по телику обращение королевы. Рождество, замечу, отнюдь не белое, на улице вовсю хлещет дождь. Слушаю, как королева говорит о том, чтоб оглянуться на прошедший год, и с интересом жду, упомянет ли, что нас со дня на день отправят в Персидский залив. В общем, не знаю, сказала она про это или нет, потому что как я сидел, так и заснул.
И тут меня будит какой-то перестук. Я сперва подумал, что кто-то стучит в окно монетой или вроде того, но ничего не смог разглядеть. Пустая бутылка валяется на полу, речь королевы давно закончилась. По ящику теперь хохмят какие-то клоуны, и тут я опять слышу этот стук. На этот раз в дверь. Ладно, верх моей двери — матовое стекло, так что я увижу силуэты, и если кто-то приперся пожелать мне счастливого Рождества, я им покажу, где раки зимуют. И вновь этот звук: еле слышное дробное тук-тук-тук.
Я протираю глаза, вскакиваю, распахиваю дверь. А там никого. В смысле, из людей никого. Потому что я смотрю пониже и вижу, кто тут расшумелся. Это ворон. Долбит клювом в дверь, представляете?
Меня аж в пот бросило при виде этого ворона, чернющего, как черт знает что. Перья мокрые, взъерошенные, топорщатся во все стороны. И тут он поднимает голову и смотрит мне прямо в глаза.
— Фигли ты тут делаешь? — ору на него. — Ты что, совсем?
В ответ приблуда гадит мне на порог, перепрыгивает мою ногу и шасть в дом.
Здоровенный такой ворон. Громадный прямо. И вот я стою как дурак, держу дверь нараспашку и не знаю, как быть. Оставить ему дверь приоткрытой, так все тепло выветрится. Короче, закрыл дверь.
— Что, совсем оборзел, да? И что теперь с тобой делать?
Ворон чешет дальше в комнату. Я скребу в затылке. Не больно-то мне охота заводить дома птицу и кормить ее до старости. Эта зверюга мне что-то каркает и запрыгивает на телик.
Надо сказать, телик у меня довольно покоцанный и главная кнопка свисает спереди на проводах. Похоже, ворон думает, что один из оголенных проводов — это червяк. Ковыляет к нему, берет в клюв, тянет… Бабах! Телик искрит и дымится.
А я — в кресле.
Вот именно, обратно в кресле. Телик накрылся. Ворона нигде нет. Как и не было. Выходит, я спал? Приснился ворон.
Так-то оно так, если б не одна загвоздка. Одна загвоздочка, сынок.  Дверь-то приоткрыта. А на пороге птичье говно. Вот видите? Целых две загвоздки.
Я об этом никому не рассказывал. Только здесь написал, в последней воле и свидетельстве очевидца. Все, что случилось в тот вечер, я выкинул из головы. Оно, конечно, можно дать слабину и позволить таким вещам изводить тебя. Но если идешь на войну, да еще приглядываешь за молодыми хлопцами, тебе ни к чему всякое дерьмо, которое тебя изводит и сбивает с панталыку. Ни к чему.
Я отправил тот случай на задворки памяти. Тем более что набат бил вовсю. Стройся. Выдвигайся. Продвигайся. Через несколько дней от всех этих конфетти, рождественских открыток и орешков в сахаре осталась лишь галочка на прошлогоднем календаре, а мы оказались в саудовской пустыне.

Сама пустыня меня не пугала, вот только я не к такой войне привык. С улицы на улицу, из дома в дом в городских сумерках — вот это по мне, так я выучился в Ирландии; эта наука принесла мне пользу в Боснии, где я служил в «голубых касках», а еще раньше пригодилась даже на Фолклендах, во время марш-броска по тамошним заболоченным пустошам. Дайте мне хоть намек на укрытие, хоть полутень, и я к вашим услугам. Но гладкая как коленка пустыня, где глазу не за что зацепиться, не мое поле боя.
Танки для этой пустыни — самое то. Готовишь их к бою, посылаешь авиацию раздолбать как можно больше неприятельской техники, после чего нападаешь на вражеские фланги. Проще некуда. Но потом, если нарвешься на населенный пункт или огневой рубеж, танкам не обойтись без поддержки пехоты, то бишь нас. Мы спрыгнем с бронированных «уорриоров», разделимся на группы и зачистим территорию пулями, гранатами и штыками. Вот это по мне. Штык-то видали, вообще? Не часто приходится пускать его в ход, но я люблю, чтоб он всегда был заточен и аж блестел. Это мне душу греет.
Но в этой войне все решают не штыки, а танки. Опять же впервые после Первой мировой мы всерьез опасались химической атаки. Нас нещадно муштровали в этих жутких комбинезонах химзащиты. Смердят по-черному. В ушах гулко отдается дыхание. Все твои друганы пялятся жучиными глазами, пытаясь разглядеть лицо под противогазом. Шприцы с антидотами все время наготове. Главное, воевать-то еще не начали. А что поделать, тоже служба.
И от всего этого такая скука разбирает, чтоб ее…
Однажды вечером я закончил строевую, распустил бойцов и стоял, истекая потом и тяжело дыша, потому что весь день орал команды через противогаз. Стоял, значит, уперев руки в боки, и пялился в небо над этим морем песка.
— На что смотрите, старшой сержант? — спросил боец по кличке Дурик.
Нормальный хлопец, но язык как помело. Вечно путается под ногами, как собачонка. Донимает вопросами: «А это что? А это зачем?»
— Поди-ка, Дурик. Глянь туда. Что видишь?
— Ничё, старш-сержант. Совсем ничё. Пустыня. Кругом одна пустыня, старш-сержант.
— Разуй глаза, сынок.
— Ничё не вижу. Ни зги.
— Зырь на небо. Хоть раз видал его такого цвета?
— Никак нет, сержант.
— Не сержант, чепушило, а старший сержант. Так что это за цвет, Дурик?
— Розовый, старш-сержант.
— Ну ты и бивень! Это не розовый. Разуй глаза.
Подтянулись другие бойцы; в руках у них запотевшие противогазы, ну и спрашивают, значит, на что мы там глядим.
— Дурик, — объясняю, — сперва сказал, что там ничё нет. А теперь говорит, оно розовое, а я ему толкую, что не розовое оно вовсе. Так что ж за цвет у неба?
— Сиреневый, — говорит Чэд, пацанчик из «черной страны». — Верно?
— Да какой там сиреневый, — возражает Брюстер (сам из ливерпульской босоты, в бою — кремень). — Не сиреневое оно ни разу.
И вот семь или восемь парней таращатся в никуда и силятся понять, какого оно цвета. А я ведь и сам не знаю толком. В жизни не видал на небе такой красоты, а что это за цвет — не скажу.
— Видите это небо, бойцы? Вот зачем вы в армии. Не только затем, чтоб прищучить иракцев. А еще чтоб повидать разных чудес. Типа вот этого неба.
Сказал я так и ушел, оставив ребят в непонятках. Гадают небось, то ли я шутки шутил, то ли как. А и правда, черт его знает. Хотя я точно помню, как подумал: «Смотрите на небо, хлопцы, пока оно не почернело».
Ожидание и муштра, ожидание и муштра… Саддам травил газом иранцев, курдов и болотных арабов, поэтому мы были готовы, что и в наши лица пыхнет отравой. За ним, как говорится, не заржавеет. Ан нет, ничего такого. Мы полюбовались еще несколькими закатами, а потом авиация МНС нанесла удар по Кувейту, который оккупировали иракцы. А у врага не нашлось ВВС для достойного ответа, и я решил, что войне скоро конец.
И где же их авиация? Куда подевалась их артиллерия вместе с газом и химикатами? Считалось же, что у Ирака крупнейшая армия на Ближнем Востоке. Так чем же они заняты? Засели в окопах и острят свои ятаганы? Ждем да ждем, а ребята начинают дергаться. Сколько же им еще глядеть на это розовое небо? Ладно, сиреневое.
У парней только и разговоров что о том, какие широченные телики они купят, когда получат расчет. Это ведь первая война, которую как следует показывают по ТВ, вот они и мечтают, вернувшись домой, посмотреть ее на больших диагоналях. Меня это бесит.
— Какого дьявола? Остаться в живых тебе уже мало? Нужна голливудская версия? С розовыми соплями в конце? Думаешь, ты здесь в гребаной ролевой игре снимаешься?
— Никак нет, старший сержант!
— Именно так ты и думаешь, черт бы тебя побрал. И не перечь мне, долдон.
С середины января пошли серьезные бомбардировки с воздуха. А пока бомбы летят, мы налегаем на строевую и ждем. Случается обмен артиллерийским огнем, но атакуют нас только вертолеты. МЛРС и так без конца херачат ракетами, но в небе еще шныряет эта белая мошкара — беспилотники, — и они шлют на компьютер координаты, по которым выпускают еще больше ракет, так что я волей-неволей думаю себе: приехали, братан. Солдаты вроде тебя теперь никому не нужны, подлежат увольнению — вешай сапоги на гвоздь. Понимаете, ответных ударов нет. А если у врага нет технологии — война, считай, односторонняя. В конце января иракцы начинают шевелиться — пересекают границу Кувейта и входят в саудовский город Хафджи. Но ненадолго. Ползут слухи, будто иракцы, которых там взяли в плен, говорят, дескать, у них кишка тонка воевать.
К концу февраля все пути снабжения вражеских дивизий на той стороне Евфрата расфигачены бомбами, так что теперь они сидят на сухом пайке. Уничтожена чертова уйма их танков и артиллерии. А мы по-прежнему тренируемся надевать противогазы и любуемся закатами. В принципе это хорошие новости. Судя по всему, сухопутным войскам наступать теперь будет проще, чем думалось. Но мне такое не по нутру. Ну разве ж это война?
Не люблю, когда все чересчур просто. Что дешево досталось, недорого и стоит. Уж поверьте.
У меня прям от души отлегло, когда объявили наш выход. Услыхал набат? Тут и без слов все понятно. Я ведь слышу, как с каждым днем нарастает канонада. Мне можно не рассказывать, что к чему. Мы направляемся в Вади-эль-Батин, затем поворачиваем прямиком в Эль-Кувейт, и, хотя мои хлопцы выглядят неважно, окромя Брюстера, готового ко всему, я смеюсь и напеваю: «Едем-едем мы в Вади, хей-хо», а ребята такие: «Старший сержант, да это у вас крыша едет».
Отнюдь. Просто я счастлив, когда занят тем, подо что заточен. Стройся. Выдвигайся. Продвигайся. 24 февраля 1991 года 1-я Британская бронетанковая, в которой мы состоим, перешла в наступление. Закрутились шестеренки войны. И знаете что? В пустыне чисто британская погода: пасмурно, зябко и дождь. Бойцы сидят на броне «уорриоров», идущих сразу за танками, и, хотя кругом бездорожье, мы — скок-поскок — потихоньку продвигаемся.
Обидно только, что мы не в первых рядах. Это морпехи янки под покровом ночи проторили путь через минные поля, заграждения и начальные рубежи иракской обороны. На рассвете донесся гул танкового сражения. Я и не знал, что янки с французами зашли с севера и вломились к иракцам с черного хода. Противник, у которого и по сей день не было воздушной разведки, тоже ни о чем ведать не ведал. Без подкрепления деваться им было некуда. Угодили в духовку, а мы выставили ее на полную мощность. Как вам запечь индейку?
Значит, под конец дня разворачиваемся мы на восток, чтобы вступить в бой с иракскими танками на границе с Кувейтом. Катим себе и катим, и мне начинает казаться, что война закончилась в первый же день. Над песками клубится черный дым, впереди слышен грохот боя, но ближе он не становится. Встаем на якорь и зачищаем несколько огневых позиций, но сопротивление ничтожное — шмальнут парой-тройкой очередей, и все. Подбираем нескольких иракских солдат-новобранцев, детишек, которые старательно нам улыбаются, — и они плетутся у нас в хвосте как военнопленные.
Сражаться не с кем. Ищем противника, а его нет как нет. Мы все углубляемся в пустыню, вокруг черный дым и какая-то чудная вонь. А я никак не скумекаю: дым вижу, грохот слышу, но где же война?
Часы идут за часами, мы проезжаем мимо обугленных остовов танков и бронемашин, и все они иракские. Из амбразур и щелей бронеколпаков до сих пор вырываются языки пламени, из недр моторных отделений вьется дымок. Металл искорежен. Вся техника запылилась, словно стоит тут годами, и глубоко завязла в песке, так что и гусениц не видать. Такое впечатление, что бой закончился сто лет назад. И только изредка, натыкаясь на разбросанные там и сям полуобгоревшие трупы — а это, стало быть, те, кто сумел выбраться из подбитых машин, — начинаешь верить, что все это случилось совсем недавно. Или если видишь там внутри ошметки тел, навроде кусочков сардин, забившихся в угол консервной банки. В любом случае мы стреляли в каждый горящий танк, что попадался нам на пути, из тридцатимиллиметровки или из пулемета. Так, на всякий пожарный. А впрочем, скорее от досады, что больше не во что пострелять.
По всему было видать, что до нас черед так и не дойдет. Не то чтобы я особо рвался в бой, как иные ребята. Если б на этом все и закончилось, я бы плакать не стал, но я-то ведь в курсе военных раскладов. Кому охота угодить в красную колонну только из-за того, что подзадержался.
Еду я, значит, в башне «уорриора» рядом с механиком-водителем. Где-то впереди так и продолжают разрываться эти фосфоресцирующие вспышки, и каждый раз, как рванет, начинается то, что я назвал бы трепетанием; как будто у тебя глаз взял да и задергался. А еще кругом эта вонь — ничего похожего на привычный запах гари или тротила. Когда доходит до дела, меня напрягает все, чего я раньше не видел и не нюхал.
В общем, я размышляю о том, что настоящего боя мы так и не увидим, а война в этот раз обойдет нас стороной, как вдруг мы попадаем под обстрел. Из минометов и стрелкового оружия.
— Чурки на девять часов, пятьсот метров! — кричит мой водила Каммингс, такой себе тертый калач и крутой перец из Бристоля, вся шея в дурацких наколках.
— Рули на три часа, вниз по склону.
Мы пытаемся заныкаться за барханом. Машина увязает в песке, движок глохнет. А я костяшками пальцев вбиваю Каммингсу в голову:
— Чтобы я больше не слышал, как ты называешь противника чурками, узкоглазыми, песчаными негритосами или еще какой-то херней, кроме как противником. Ты меня понял, Каммингс? Понял?
— Так точно!
Пора бы им это усвоить. Я такого не потерплю. Только не на поле боя. Где-нибудь в кабаке, на кухне или в борделе называйте их хоть чертями лысыми. Но только не здесь. Не потерплю.
— А почему? — спрашиваю. — Из каких, мать твою, соображений?
Падает еще одна мина, по броне цокают пули. Парни, что сидят позади, думают, будто я спятил. Мы под обстрелом, а я тут устроил политинформацию. Но я-то знаю, что минометы до нас недотягивают, а обстреливать «уорриор» пулями — только зря переводить боеприпасы.
— Ну! Я слушаю!
— Недооценка врага, старший сержант, — отвечает Брюстер, отличник боевой и политической подготовки.
Он хотел добавить что-то еще, но я его перебил:
— Недооценка, мать вашу, врага! Я не знаю, на кого мы тут нарвались, но сразу за ними — Национальная республиканская гвардия. Гораздо, черт бы их побрал, лучше обученные, чем все вы, вместе взятые, Каммингс. Настоящие, мать их, солдаты, а не сосунки вроде вас. Верные Саддаму. Они не узкоглазые, не чурки и не песчаные негритосы — они долбаные враги, и вы должны уважать их за то, что они способны открутить вам яйца. Верно я говорю, Каммингс?
— Так точно! — рявкает Каммингс, красный как рак.
По нашему «уорриору» снова выпускают очередь, по броне стучат пули.
— Этот чертов народ изобрел чтение и письменность, еще когда мы жили в землянках и, насинив морды, скакали вокруг долбаного Стонхенджа. Ты все понял, Каммингс?
— Так точно!
Ладно, пора с этим завязывать. Все парни буравят взглядами мою спину, так что я поворачиваюсь и награждаю их широкой улыбкой во все зубы, будто и впрямь с катушек съехал:
— Вот и молодцы. Ну что тут у нас?
Оказывается, неподалеку есть блиндаж, причем активный, хоть и остался далеко за линией фронта. Вот для таких случаев мы и нужны. Зачистить, миссис Фартук. Натягивай резиновые перчатки, хватай отбеливатель с мастикой и натирай этот мир до блеска. Вообще-то, наш тепловизор должен показывать, сколько там засело врагов, но он, сволочь такая, бликует, что и неудивительно. Все это оборудование отлично работает лишь до тех пор, пока внутрь не набьется песок. Впрочем, подозреваю, что на прибор как-то влияют и те самые фосфоресцирующие вспышки. Ну и хрен с ним. Наш «уорриор» и без того оснащен неплохо.
Местность подходящая. На восточном фланге небольшая возвышенность, так что я могу послать туда пару-тройку ребят, чтобы они атаковали врага под прикрытием пушечного огня. Добровольцами вызвались Брюстер, Дурик и еще двое. Я соглашаюсь, а затем — не знаю, что на меня нашло, — решаю, что пойду сам, и даю двоим последним отбой. Они мне ни к чему. Только под ногами будут путаться. За всеми не уследишь.
Приказываю водителю завести мотор и проехать пятьдесят ярдов; там мы, взорвав пару фосфорных гранат, устроим дымовую завесу и, если повезет, высадимся и перемахнем через бархан незамеченными. Забрались на бархан, видим еще в ста ярдах обгоревший иракский танк. Смотрим в бинокль. Вокруг него валяются трупы и части тел. Признаков жизни не обнаружено. Все чисто. Танк — отличное прикрытие, так что мы подбегаем к нему и готовимся открыть огонь, чтоб поддержать атаку «уорриора» на вражеский бункер.
— Твою мать! — ужасается Дурик.
Он смотрит на чье-то туловище, что лежит неподалеку. Во всяком случае, выглядит оно как туловище. Хотя руки-ноги вроде бы имеются. Но странное какое-то. Скукоженное. Пренеприятное.
— Не зевай по сторонам! — ору на Дурика. — Выполняй задание!
Но Брюстер и Дурик в ступоре из-за этой страхомудии. Стоят как вкопанные. Глаз отвести не могут.
— Шевелись! — рычу я раскатистым басом.
Все-таки муштра свое дело сделала — парни и впрямь зашевелились; неуклюже, суетливо, на взводе, однако справляются. А я все поглядываю на ту страхомудию, но искоса, чтоб ребята не решили, будто мне от нее дурно. Хотя так и есть. Дурно.
Это вроде как труп иракского солдата, выбитого из танка. Полбашки снесло, но остальное почти все на месте. Рук и ног не разглядеть. Ну, это-то мне до лампочки. Я за свою жизнь много останков повидал. Повоюешь с мое, так любой фарш будет нипочем: что в гамбургере, что тут — все едино. Однако с этой штукой что-то не то: вроде и нормальный труп, но ужатый, раза в три меньше, чем надо. Я было подумал, что ребенок, так ведь нет — вон у него борода, да и вообще на вид взрослый, только будто бы оплавился, как пластиковый пакет, если его сунуть в огонь. А позади него какая-то чудная тень — точно человек на песке.
Ребята закончили и готовы жахнуть, но я решаю сперва прибраться. Подхожу к этой страхомудии, пытаюсь зафутболить ее под танк, с глаз долой, — а нога проходит насквозь. Обычно-то моему желудку все нипочем. Нутро у меня чугунное, однако тут, впервые за многие годы, меня разом вывернуло. Ошметки этой дряни налипли на ногу. Я соскреб их вместе с песком и обломками и затолкал как можно дальше под танк.
Оборачиваюсь. Дурик и Брюстер за мной наблюдают.
— Все готово, парни?
— Так точно!
Брюстер радирует «уорриору», и мы смотрим, как медленно поднимается, а затем фиксируется пушка. Наступает затишье, затем «уорриор» обстреливает расположение противника. Дурик смотрит на результат в бинокль и докладывает. А я изо всех сил стараюсь не думать о той гадости, что налипла на мой ботинок.
— Дай по ним очередь.
— Пулемет! — командует Брюстер по рации.
На этом все и закончилось. Когда пушка и пулемет обработали их огнем, они вышли, а нам только и оставалось, что держать их на мушке. Эти не из Республиканской гвардии. Призывники. Сыты по горло, так что вылезают, положив руки за головы. Как видно, принимают нас за янки. Лопочут по-иракски, пытаются втолковать, что сдаются.
Передав пленных по инстанциям, продолжаем зачистки по прежней схеме. Единственное, что изменилось, — это пыль. Танки и бронетехника подняли столько пыли и песка, что вокруг ни черта не разглядишь. Идем по приборам ночного видения да еще по рации. Пару раз тормозим, чтоб проверить подбитый танк или другой транспорт, и снова видим эти скукоженные пластиковые тела с отпечатками вроде теней, а я все думаю: что за оружие может так скомкать человека и не повредить танк? В смысле, танки-то сгорели, но броня целехонька. Бойцы стайками собирались вокруг этих штуковин, глядя на них как завороженные, а я, понятно, шугал их:
— Хватит втыкать, парни! За работу!
Еще километров через десять получаем по рации наводку на место очередной зачистки. Все как обычно: несколько орудийных залпов разрыхляют песок вокруг укрепления, затем вступаем мы. Иракцы драпают, как муравьи из муравейника, политого дихлофосом, но я не хочу, чтобы мои хлопцы расслабились. Всегда можно нарваться на тех, кто стоит до конца, так что спешка ни к чему. Действую строго по инструкции и намерен живыми-здоровыми вернуть своих парней домой.
С востока дует сильный ветер, поднимает вокруг нас пыль и песок. Воняет специями, выхлопными газами и давешней непонятной дрянью; дышать нечем, приходится идти, завернув лица в платки, не то песок мигом забьет и рот, и нос. На этот раз я выдвигаюсь с пятью бойцами, в том числе с Дуриком и Брюстером. Откуда-то спереди по нам открывает огонь снайпер, но бьет беспорядочно, в пыль. Мы укрываемся за барханом.
Парни натасканные. Я собираюсь выступить, широко рассредоточившись; бойцы ползут по-пластунски с большим интервалом, но не теряя друг друга из виду, песчаную бурю используем как прикрытие. Между тем я приказываю хлопцам, оставшимся в «уорриоре», вдарить из пулемета, чтобы вызвать огонь на себя и поддержать нас.
Я отползаю, наверное, метров на триста. Слышу, как вражеский снайпер докладывает о результатах стрельбы по «уорриору», но его самого не вижу. Кругом ни зги. Ветер ярится не на шутку, и я уже не знаю, где тут пыль из-под гусениц, а где натуральная песчаная буря. Песок вьется и лупит, словно хвост бешеной ящерицы.
Я смотрю в сторону. В воздухе столько песка, что я едва вижу Брюстера, ближайшего ко мне из группы поддержки. Я машу ему. Он замечает меня, и я показываю на свой глаз; это знак, чтоб он не выходил из зоны видимости — моей и следующего бойца. Еще не хватало быть подстреленным своими, как бывает сплошь и рядом. Брюстер поднимает большие пальцы вверх: дескать, все понял.
Не слишком-то мы продвинулись к расположению иракцев. Они все еще стреляют, нечасто и наобум. Нутром чую одного-двух человек метрах в трехстах впереди. Ползу, вжавшись брюхом в песок.
Внезапно пыль начинает хлестать еще сильнее и жестче. Буквально видишь, как песок в воздухе закручивается в спирали, уплотняется дочерна, воет, словно живое существо, слепленное из песка и дыма пополам. А пылевая завеса так уплотнилась, что я уже не вижу Брюстера.
Если он помнит, чему его учили на занятиях, то не сдвинется с места, пока не восстановит визуальный контакт. Но сейчас, в этом густом желтом мареве, я вижу не дальше чем на семь-восемь метров. Рацию мы отключили — не дай бог захрипит, когда ты лежишь на пузе в двух шагах от неприятеля. Может, при таком шуме и грохоте это и не страшно, но я не хочу рисковать. Ждем. За воем ветра слышу вдалеке, как наша артиллерия ровняет с землей иракские укрепления. Но вот уже не слыхать и канонады.
Наконец буря постепенно успокаивается. Тонкий хабэшный шарф, которым я прикрываю рот, задубел от пыли. Глаза жжет, по спине льется пот. Я вглядываюсь туда, где в последний раз видел Брюстера, но, хотя пыль и рассеялась, не вижу ни его, ни кого другого.
Зато прекрасно вижу иракский блиндаж, причем я к нему ближе, чем надо бы. Вражеской активности не наблюдается. По блиндажу шарахнуло прямой наводкой, и вокруг разбросаны тела. По-прежнему никаких признаков Брюстера, а я на виду у оставшегося в блиндаже одинокого снайпера.
У меня есть две гранаты: осколочная L-2 и зажигательная, с белым фосфором. Я решаю использовать фосфорную: мало того что она выжжет все в радиусе пятнадцати метров, так еще получится отменный сигнал. Я бросаю ее в блиндаж, пригибаюсь и отворачиваюсь, чтобы не нахвататься «зайчиков». Граната взрывается, валит дым. Кто бы ни засел там внутри, выскочит он прямо под мои пули.
Но никто не выскакивает.
Я медлю, все еще надеясь увидеть кого-нибудь из своих. Пыль стоит стеной, и видимость колеблется в пределах двадцати-тридцати ярдов, не больше. С тех пор как взорвалась граната, не слышно ни звука. Умолкла даже артиллерия, облеты тоже прекратились. Решаю включить рацию.
Как и все рации в нашем подразделении, моя — дерьмо двадцатилетней выдержки; все они раздолбаны в хлам, и, хотя мы не раз об этом докладывали, нам их так и не заменили. Мне приходится сделать несколько вызовов, пока кто-то в нашем «уорриоре» не выходит на связь.
— Кто это? — спрашиваю я.
— «Лис». Вы где?
— Я у блиндажа. Где «Эхо» и «Валиант»? — Это позывные Брюстера и Каммингса; нормальные имена по рации запрещены.
— «Кобра», они вас потеряли.
— Ты видел вспышку?
— Вспышку?
— Взрыв фосфорки, баран. Ты что, мать твою, все проспал? Если не можешь вызвать «Эхо» и «Валианта», высылай двоих других зачистить блиндаж.
Так по рации не говорят. Нормальные разговоры тоже запрещены, но мы на закрытой частоте и близкой дистанции, и к тому же я зол как черт.
— «Кобра», не было никакой вспышки. Дайте свои последние координаты.
Сижу и жду. Густая желтая завеса из пыли и песка похожа на газ, серное облако, и я до сих пор не вижу дальше чем на тридцать ярдов. Никто не появляется. Я снова радирую.
— «Кобра», не можем вас обнаружить.
— Твою мать!.. Сейчас брошу гранату. Отслеживай взрыв, придурок фигов!
— Так точно!
Сказано — сделано. Если в блиндаже и был кто живой, сейчас его точно разорвало в клочья. Снова радирую.
— Не бахнуло, старший сержант.
— Что?
— Не бахнуло. Мы вас ищем. Слушаем. Оставайтесь на месте.
Жду еще полчаса. Что меня и впрямь напрягает, так это полнейшая тишина вокруг. Довольно необычно, скажу я вам, учитывая, что кругом война. Артиллерия молчит. Бессмыслица какая-то. Радирую снова, но на этот раз совсем глухо.
Я нутром чую, что блиндаж зачищен. И делаю то, что крепко-накрепко запретил своим бойцам, — одиночную вылазку. Не из храбрости, а от скуки. Я в самом центре боевых действий, и мне скучно; а когда мне становится скучно, я начинаю слишком много думать, и это пугает меня даже больше, чем враг.
Блиндаж плотно окружен мешками с песком, а к ним привалилась большая черная пушка, раскуроченная взрывом. Слышу запах смазки и рваного металла. Подхожу с тыла, двигаясь осторожно и беззвучно. Блиндаж чист. Когда я говорю «чист», то имею в виду, что там нет живого противника. Мертвых же изрядно. Но моя граната тут ни при чем, потому что все тела ужатые, ссохшиеся, как те, что я видел раньше. Скукожились возле своих бывших теней, отпечатанных в пыли. Обломки фосфорки еще дымятся, но никто не шевелится.
Я пинаю ногой груду консервных банок и осматриваюсь. Никаких полезных разведданных не обнаружено, пора возвращаться к своим. Беда лишь в том, что я не знаю, где они, а рация по-прежнему ни гугу. Выбираюсь из блиндажа, чтобы найти возвышенность и попытаться выйти в эфир. Отхожу ярдов десять от мешков с песком и вдруг слышу щелчок.
В реальной жизни все не так, как в кино. Смотрите вы, к примеру, фильм про Вьетнам, где солдат наступает на мину, и вам крупным планом показывают, как меняется его лицо, когда он понимает, что случилось. Затем пауза — и бабах!
Не, так не бывает. Если наступишь на современную мину, останешься без лица прежде, чем оно успеет измениться. Ты и не заметишь, что помер.
Но я наступил и услышал громкий щелчок. Я не знаю, что это, но чувствую под ступней металл. Я надавил на что-то и запустил спусковой механизм.
Я не знаю, что там такое. Может, мина, а может, самопальная растяжка. Ясно одно: если я уберу с этой штуки ногу, мне ее оторвет, а может, и еще кое-что в придачу. Короче, я застрял. Больше никто никуда не идет.
Такие вот шуточки. Желтое марево, видимость двадцать с гаком ярдов, но, если из пылевой завесы вдруг вынырнет иракский солдат, я покойник. Если приподниму ногу — я покойник. Я не вижу, на что наступил, но отчетливо ощущаю под подошвой ботинка какой-то твердый металлический профиль. Может, мина не сработала? Может, какое-то старье валяется тут со времен ирано-иракской войны и даже не думает взрываться? У меня нет способа узнать.
Я чувствую, как по спине ползет червячок пота. Рот забит пылью. Удерживая ногу на мине, я включаю рацию. Мне повезло, на вызов отвечают с первой попытки:
— «Кобра», где вы находитесь?
— Слушай внимательно. Я наступил на мину.
— Черт! Вы в порядке?
— Да; послушай, она не взорвалась. Я прижимаю ее ступней и не могу стронуться с места, а не то рванет.
— Черт! Только не двигайте ногой.
— Кретин! Никакой ногой я не двигаю. Но мне нужно, чтоб вы поскорей меня нашли. И мне нужен кто-нибудь, кто в этом сечет и поможет мне выбраться.
— Так точно! Какие у вас координаты?
— Те же, что я давал в прошлый раз.
— Не может быть, старший сержант. Мы там все обыскали.
— Поговори с Брюстером. Он последний, кого я видел.
— Именно это мы и сделали, старший сержант.
— Так поговорите еще раз, черт бы вас побрал! Я тут живьем зажариваюсь, капрал!
— Так точно!
— Я дам три выстрела, подожду пятнадцать секунд, затем дам еще три. Вы меня услышите.
— При таком шуме трудновато будет, старший сержант.
И я думаю: какой еще шум? Нет никакого шума. Тишь да гладь в пустыне. И тут осознаю, что голос капрала Миддлтона из рации звучит на фоне канонады. Прерываю радиосвязь, трижды стреляю в воздух. Считаю до пятнадцати, даю еще три выстрела. Пытаюсь связаться с Миддлтоном, чтобы получить подтверждение, но не слышу ничего, кроме статических разрядов.
Надеюсь, что они найдут меня по выстрелам, и жду. Стоя одной ногой на мине.
Стою на раскаленном песке в полном боевом снаряжении; пот капает из-под каски, течет под бронежилетом и в паху, а я все жду и жду. Но никто не идет.
Я начеку, палец на спусковом крючке — на случай, если из облака пыли на меня выскочит иракский солдат. Подумываю опуститься на одно колено, чтобы дать ногам передохнуть, но боюсь, что взрыватель сработает, стоит хоть чуть-чуть ослабить нажим. Ноги подкашиваются, и в итоге я все-таки встаю на колено, но при этом единственным упором для руки, в которой я держу автомат, оказывается бедро той ноги, что на мине; теперь я давлю на эту ногу всем своим весом.
В таком положении я остаюсь больше двух часов. По рации одни лишь статические разряды. В конце концов мое терпение лопается, и я ору:
— Брюстер! Где тебя носит, мудила?! Брюстер!
Ничего. Никого. Ни звука. Нога так затекла, что приходится снова подняться. Я успел перебрать в уме все возможные способы выпутаться. У меня есть тяжелый рюкзак, снаряжение и оружие, но я не могу рисковать, прилаживая все это на мину в надежде, что веса будет достаточно. Я пытаюсь рассчитать давление с учетом пятидесяти фунтов барахла, но мне никак не узнать, с какой силой я сейчас нажимаю на мину ногой. Надеюсь, когда (или если) ребята объявятся, у них будет с собой что-нибудь, чтобы зафиксировать ударник или вычислить нужный вес, а может, как-то вытащить меня из ботинка, не взорвав мину.
Я снимаю каску. Хотя мой череп гладко выбрит, на нем запеклась корка из пота и песка. По ноге вверх-вниз бегают мурашки. Я с ужасом чувствую, что она становится невесомой, словно хочет воспарить, как бы я ни старался изо всех сил давить ею на эту металлическую штуковину. И тут появляется адмирал.
В смысле, бабочка. Красивая такая, вроде тех, что изредка можно увидеть в садах небольших английских городишек. Даже не знал, что они водятся в пустыне. Стою и думаю: что ж, здесь явно напряженка с зелеными лужайками, верно? Но поглядеть на бабочку приятно. На какую-то пару секунд, пока она летит мимо, я забываю о своей беде. А потом этот адмирал облетает меня кругом и садится на запястье.
Красота! Неужто эта бабочка — последнее, что я увижу? Похоже, она пьет пот с моей руки. Раскрыла крылышки и сидит себе, довольная и счастливая. Вот так номер. Напилась пота с мужика, стоящего на мине. Как вам такое, а?
Не так уж и плохо, думаю я. Последним, что я увижу, будет красный адмирал. Бывает гораздо хуже. Вы этих бабочек когда-нибудь толком разглядывали? Они странные. Кажется, что они смотрят на вас в ответ. Как будто распахивают полы плаща, чтобы вам было лучше видно.
Я знаю, что это вздор, но начинаю думать, как бы сохранить бабочке жизнь.
— Лучше бы тебе не задерживаться тут, красавица. В нехорошее место залетела. Вали-ка ты отсюда подобру-поздорову.
Я осторожно машу рукой, но бабочка не улетает; она все еще лакомится моим потом. Наконец расправляет крылышки и летит, а я провожаю ее глазами. Слежу, пока она не исчезает в желтом пылевом облаке. Но мне мерещится, что я и дальше вижу, как в воздухе трепещет крохотное красное пятнышко; затем оно начинает расти, и оказывается, что это вовсе не узор на крыльях бабочки, а красные точки платка под названием шемаг, и закутанный в него араб идет прямо на меня.

ГЛАВА 30

С тех пор как я напал на Эллиса в пабе «Ситти-оф-Йорк», я многое передумал. Снова и снова я читал рукопись Шеймаса. Разумеется, он не имел меня в виду — не такой уж я законченный параноик, — однако казалось, что я слышу обращенный ко мне голос. Да, он написал это не для меня, но для таких, как я. А думалось мне о том, что же я натворил тогда, в Дерби, в юности.
После всего, что случилось, я был готов снять ногу с мины. Но мне требовалась помощь.
Много лет назад я отверг любовь всей своей жизни, широким жестом оставил сам себя в дураках. Эта история не давала мне покоя. Я старался выбросить ее из головы — бывало, не вспоминал годами, — и каждый раз она возвращалась. Еще один демон в мою коллекцию. Но я знал, что должен встретиться с ним лицом к лицу, иначе он вечно будет поджидать меня у ворот.
Я решил разузнать, что сталось с Мэнди. Раньше я всегда боялся услышать, что сбылись самые жуткие из моих страхов, что с ней стряслось что-то недоброе, а мой пакт, мой договор не возымел действия. Но со временем — в частности, от Фрейзера — я узнал, что ее судьба сложилась не так уж плохо. Во всяком случае, не хуже, чем у многих других: Мэнди вышла замуж, родила двоих детей и развелась. Затем, кажется, снова вышла замуж и в итоге обосновалась в йоркширском городе Лидсе.
Долгие годы я гнал эту мысль прочь, даже когда вновь слышал ее вкрадчивый шепот. Но теперь настал час разузнать о Мэнди побольше. Я просто не мог этого так оставить.
В наши дни связаться с человеком проще простого. Зашел на нужный интернет-сайт — из тех, что предлагают списки одноклассников и однокурсников, — и дело в шляпе. Стоило это совсем недорого; я заплатил и дрожащими руками набрал сообщение:

Нужно поговорить.

Ответа не было, и я три дня ломал руки, гадая, что же делать дальше. Затем он пришел:

Не думаю, что хочу этого.

Итак, все получилось. Правда, не получилось главное. Я сохранил сообщение на компьютере и перечитывал его каждые несколько минут. Пробелы между словами: лазейки, зазоры, дыры, пропуски, которые можно заполнить чем угодно. Она не думает,  что ей хочется со мной поговорить. То есть она не знает этого наверняка. А раз она все-таки ответила, значит хотя бы немного во мне заинтересована. Могла же просто не отвечать. Так что, когда меня накрывало, я хватался за спасительную соломинку слова «думаю».
Мне хватило терпения не торопиться с ответом. Наконец я написал:

Все, чего я прошу, — это час или полчаса, чтобы объясниться. А потом навсегда уйду из твоей жизни.

Она отозвалась почти сразу же. Всего через несколько секунд.

Как пафосно! О чем объясниться?

Может быть, я сводил себя с ума, бесконечно думая о том, что для Мэнди давным-давно быльем поросло? Вот был бы номер! Может быть, я пылился где-то в дальнем уголке ее памяти, в одной куче с одноразовыми любовниками и дурацкими смешными безумствами. У каждого ведь есть ящик со старыми фотографиями, в который никогда не заглядывают.
Я не так самонадеян, чтобы воображать, будто все еще занимаю центральное место в ее мыслях или чувствах, что она вообще думает обо мне. Все эти годы она растила детей и обстирывала как минимум двух мужей. Она запросто могла не вспоминать обо мне вовсе. Разве что ненароком.
Но для меня прошлое — это вездесущий призрак. Время ничего не вытесняет из моей памяти. Химикаты на тех старых фотографиях, которые мы никогда не смотрим, становятся нестабильными. Снимки трескаются, желтеют и блекнут. Но опыт — мой опыт — нет. Встречая человека пятнадцать лет спустя, я чувствую себя так, словно мы расстались только вчера. Если он был добр ко мне пятнадцать лет назад, я готов отплатить ему добром. Если пятнадцать лет назад он пренебрегал мною, я по-прежнему уязвлен. Если мы не доспорили, я и сегодня продолжу с того же места. Если дрались — я все еще рвусь в бой.
Вот каков для меня этот мир. Возможно, я зря считаю, что таков он для всех.
Время не лечит, не чинит. Течение дней не смывает боль, страдания, обиды, измены и печали, как не уносит оно дорогие нам образы, запахи и звуки. Кто первым выпустил на свободу беса этой грандиозной лжи? Мог ли этот кто-то соврать из жалости, по доброте душевной? Было ли это ложью во спасение?
Я знал, как сильно обидел Мэнди, и до сих пор из-за этого терзался. Она могла вытеснить эту обиду в темный уголок забвения. Но боль не заставишь замолчать навсегда. Мы можем лишь запереть ее в чулане на ключ, делая вид, что не слышим, как она там буянит.

Как пафосно! О чем объясниться?

Итак, возможно, я просто помешанный. А она обо мне и не вспоминала. До сегодняшнего дня.

Меня мучит совесть. Пожалуйста, позволь мне объяснить, почему я так внезапно бросил колледж и ничего тебе не сказал.

Она не отвечала еще два дня. Эта задержка меня ничуть не тревожила. В конце концов, я терпел больше двадцати лет. Теперь можно не спешить.

Ах вот ты о чем! Да, это было довольно неожиданно. Я и правда удивилась. Но не волнуйся, я тебя прощаю. Мы ведь были всего лишь детьми. Чмоки.

Нет-нет-нет! На это я не куплюсь. Она пишет так, будто эта история для нее гроша ломаного не стоит. Прикидывается, как и все мы. Но я твердо держался своей линии. Измыслил причину, чтобы на следующий же день поехать в Лидс: визит в местное отделение нашей организации. Я настаивал на встрече. На чашке кофе. Она отнекивалась. Но я настоял.

«Привет, незнакомец». Она часто так здоровалась. Могла сказать так, даже если мы не виделись всего лишь два дня.
Я добрался до «Белых локонов» — паба на улочке Теркс-Хэд-ярд в центре города. Мы договорились, что встретимся там в полдень. Место выбрала она. Паб «Белые локоны»? На улочке под названием Турецкая Голова? Что это, розыгрыш? Я старался обуздать свою паранойю. Но, едва переступив порог, сразу же увидел Мэнди. Она сидела за столиком у окна, медленно помешивая ложечкой кофе. Других посетителей не было: наверное, слишком рано. Она подняла глаза и тоже меня узнала.
Она, конечно, располнела, а ее темные волосы были подкрашены хной — должно быть, чтобы скрыть седину. Складки, что притаились в уголках ее глаз, иногда называют гусиными лапками, но я предпочитаю слово «смешинки». На губах у нее играла такая знакомая полуулыбка. Я припомнил все те случаи, когда делал то, чего она не одобряла. Сердитая это гримаса или снисходительная, я не знал ни тогда, ни теперь.
Я плюхнулся на стул и уставился на нее.
— Дурак! Совсем рехнулся, — сказала Мэнди. — К чему это все?
— Здравствуй, Мэнди.
— Святые угодники!
— Мне нужно выпить.
— Раньше ты пил пиво, — сказала она, когда я вернулся от стойки. — Говорил, что вино для гомиков.
— Разве? Ну и кретин, прости господи.
Мэнди сказала, что время меня пощадило и я по-прежнему отлично выгляжу. Я сказал то же самое про нее, но не из вежливости: я действительно так думал.
— У меня есть час, — сказала она. — Потом надо будет идти.
Мне стало досадно, хотя я и ожидал чего-то подобного. Я обещал рассказать ей, почему так внезапно бросил колледж, и после нескольких фальстартов наконец стронулся с места. Начал с оккультной книги, которую так и не доделал, — той, что Фрейзер приспособил для своих целей. Но Мэнди меня перебила.
— Прежде чем ты продолжишь, — сказала она, — не мог бы ты объяснить, почему вдруг решил рассказать мне все это?
— Вовсе не вдруг. Я всегда этого хотел. Все эти годы.
Она легонько сжала мне запястье. Ее ухоженные ногти были розовыми, как перья фламинго. Я чувствовал запах ее духов.
— Уильям, мы были всего лишь детьми. Это все равно что рассказывать о случае на школьной площадке. Неужели это правда так важно?
Важнее некуда. Ради этого я проехал сто семьдесят миль на поезде. А до того двадцать с лишним лет блуждал в потемках. В общем, Мэнди, удивленно таращась, хотя и подперев подбородок рукой, выслушала всю мою историю. Про все эти ритуалы, пентакли, капелланов, фотографии, бесов, погибших и выживших девушек. Затем я перевел дыхание и объяснил, что пошел на сделку с бесом, чтобы он оставил ее в покое. А потом поспешно уехал, увлекая его за собой. И лишь через много лет узнал от Фрейзера, что заблуждался насчет участи, постигшей девушек с фотографий.
Мэнди смотрела на меня во все глаза.
— Чушь какая-то, — сказала она.
— Отнюдь.
Она засмеялась:
— Что ты куришь? Нет, я, конечно, всегда знала, что ты не от мира сего, но чтобы настолько! — Она отвернулась и провела рукой по волосам.
— Я никому об этом не рассказывал, — сказал я. — Даже бывшей жене, с которой прожил двадцать лет. Даже не заикнулся.
— Ты ведь чертовски серьезен, да?
— Эти бесы никогда меня не покидали. Они и сейчас здесь. Один из них сидит на стуле рядом с тобой.
Она быстро повернулась, но, разумеется, для нее стул был пустым. Мэнди не могла видеть того, что видел я. А там действительно сидел бес. Вообще-то, в этом пабе их было пятеро. Они увлеченно следили за ходом нашей беседы. Просто ждали, терпеливо ждали, чем она закончится.
Мэнди перевела взгляд на меня:
— Это отвратительно, Уильям.
— Я привык. Если никому не рассказывать — жить можно. К тому же не все бесы плохие.
— Я не об этом. Я о том, что ты со мной делаешь. В смысле, зачем ты мне вешаешь на уши всю эту лапшу? Ты так развлекаешься? Зачем ты вообще сюда приперся? Лишний раз сделать мне больно?
Вот оно! Я не ошибся. Обида не прошла, она просто вмерзла в паковые льды.
— Мэнди, клянусь, у меня и в мыслях не было снова причинить тебе боль. Я только хотел, чтобы ты знала — я тебя тогда не отверг. Я пытался тебя спасти.
— Но почему ты не сказал мне хоть что-то вовремя?
— Что?
— Почему не рассказал об этом тогда?
— Ты не веришь мне сейчас; неужто тогда поверила бы?
— О нет. Это тут вообще ни при чем. Я спрашиваю, почему ты даже не пытался.
— Я оберегал тебя!
— Ага, как же. Хорошо, допустим, я поверила твоим дурацким россказням про все эти пентакли, фотографии и прочую лабуду, но все равно я считаю, что ты сбежал от меня. Просто выбрал подходящий момент и сбежал. Бросил меня. Ну и ладно. Такова жизнь. Бывает. Переживем и это. Я пережила. А ты почему нет?
— Погоди, погоди…
— Сам погоди, Уильям. Чего ты ждал, явившись сюда? Прощения? Ты прощен. С этим разобрались. Понимания? Так я всегда понимала, что ты со странностями. Чего еще тебе надо?
Такого я не ожидал. Чего угодно, но не такой самоуверенности. Не такого напора.
— Мэнди, кажется, я попал в ад. По собственной вине.
— Ну так выбирайся оттуда!
— Думаю, что смогу. Но только если ты позволишь.
Она откинула голову, яростно глядя на потолок. Но я знал: она просто не хочет, чтобы я смотрел на нее.
— Даже вообразить не могу, о чем это ты!
— Мэнди, мне нужно твое позволение полюбить другую.
Теперь она посмотрела на меня. Ее губы плотно сжались. Что-то задергалось у нее в уголке глаза. Она сказала, но как бы в сторону, кому-то стоявшему рядом:
— Просто не верится, что я готова терпеть от тебя подобное. Просто не верится. После всех этих лет. — Ее глаза наполнились слезами. — В голове не укладывается.
Я вскочил на ноги:
— Прости, Мэнди. Прости. Прости меня.
Я схватил пальто и шарф и поспешил прочь, чувствуя себя чудовищем. Выбежал из паба, уставился на огни фонарей. Ноги подкашивались. Я на миг прислонился спиной к побеленной стенке дома, а затем, покачиваясь, пошел по улице.
И тут я услышал, как Мэнди окликает меня. Поравнявшись со мной, она взяла меня под руку:
— Постой, что мы, в самом деле, как эти самые… Давай хотя бы пройдемся вместе.
Она повела меня к торговому центру «Меррион», где договорилась встретиться с дочерью. Я был как оглоушенный, но не возражал. Мы немного потрепались, подводя итог двадцати с гаком лет, прожитых порознь. Это была очень неспешная прогулка.
Потом мы еще минут десять ждали ее дочь у входа в торговый центр. Мэнди рассказала, что после моего исчезновения Фрейзер целый год утверждал, будто не теряет меня из виду. Я ответил, что понятия не имею, зачем ему это понадобилось.
— У вас с ним что-нибудь было?
— О, вот и моя дочь, — сказала она, показывая на ту рукой.
Ей было лет девятнадцать. Вылитая Мэнди, какой я впервые увидел ее в колледже. Господи, даже мода вернулась: те же длинные черные волосы. У меня аж дыхание перехватило.
— Это Наташа, — сказала Мэнди.
Мы пожали друг другу руки. Мэнди представила меня как товарища по колледжу. Я не смог удержаться.
— Ты такая красивая, — сказал я Наташе. — Твоя мама, наверное, очень гордится тобой!
Она вспыхнула; мать и дочь обменялись взглядами, в которых сквозила бесконечность космоса. Мне хотелось сказать ей: «Представляешь, Наташа, на свете есть люди, которые не верят ни в бесов, ни в духов».
Но вместо этого я включил бодрячка, жизнерадостно раскланялся и побрел на вокзал, чтобы сесть на обратный поезд до Лондона.

ГЛАВА 31

Приехав из Лидса, я немедленно отправился к Фрейзеру. Сказать, что я его прощаю. За то, что разрушил мне жизнь. За то, что разлучил нас с Мэнди. За то, что врал как сивый мерин. За то, что вонял. За то, что вынудил меня сломать ему нос. За то, что трахал Мэнди, когда я перестал быть помехой, то бишь получил именно то, ради чего и затеял свой паршивый ритуал. Вот только хотел бы я знать, не бес ли толкал меня под руку, — ведь я прекрасно знал, что Фрейзеру это ни к чему. Вся беда с прощением в том, что некоторые люди не хотят, чтобы их прощали.
Он жил в районе Пимлико. Я знал адрес, потому что тогда, на вечеринке в честь своей книги, он накалякал его на обороте старой квитанции. Квартира была на одиннадцатом этаже. Я поднялся на лифте и позвонил в дверь, прикрыв ладонью утопленный «глазок». Я не хотел, чтобы Фрейзер сделал вид, будто его нет дома, или что-нибудь в таком роде.
Вторую руку я держал в кармане, сжимая тетрадь Шеймаса Тодда. Его «Последнюю волю и свидетельство очевидца». Я купил новенький арабский платок и завернул в него тетрадь, чтобы она была в том же виде, в каком я получил ее от Шеймаса. Нужно было найти предлог, чтобы отдать ее Фрейзеру. Я верил, что она поможет ему, как помогла мне. Но было ясно, что убедить Фрейзера взять ее — задача не из легких.
Фрейзер, открыв дверь, угрюмо кивнул мне и жестом велел следовать за ним. Провел по узкому коридору в гостиную с большой стеклянной дверью на балкон. Дверь была закрыта. Не дожидаясь приглашения, я сел на диван.
Он подозрительно принюхался.
— Один пришел? — спросил он.
— Я не задержу тебя надолго, — сказал я, осматриваясь.
Что ж, это, безусловно, был шаг вперед по сравнению с его зловонной норой в студенческом общежитии. Типичная берлога книгочея — набитые битком стеллажи, готовые рассыпаться кипы пожелтевших журналов… Судя по всему, он большой любитель чая — один из книжных шкафов посвящен исключительно малоизвестным сортам. Надо думать, редким и дорогим. На письменном столе — толстая черная тетрадь вроде гроссбуха. Наверное, пишет новую книгу.
Интересно, что Фрейзер сочинит теперь, когда все надо делать самому? Может, опубликует рукопись Шеймаса. Так или иначе, важно, чтобы он прочитал ее. Надо только придумать, как всучить ему тетрадь.
Но Фрейзер не дурак. Он прекрасно знает — все, что бы я ему ни дал, может оказаться чем-то большим, чем просто исписанные страницы. Он слишком хорошо защищен, чтобы по небрежности коснуться этой тетради — а вместе с ней того, что может гнездиться внутри. Вот зачем ему все эти амулеты. Мне нужно, чтобы он принял ее по собственной воле. Или хотя бы взял, как я у пройдохи Шеймаса.
Я встал и подошел к балконной двери.
— Отличный вид! — сказал я.
Что правда, то правда. Я потянул дверь за ручку, открыл и вышел на балкон. Вечерний Лондон пылал огнями. По всему темному небу, словно ангельские крылья, желтели и розовели вычурные облака. Весь город был как на ладони: шпили, башни, колпаки дымовых труб, мачты громоотводов, навороченные модерновые здания — четкими силуэтами на фоне яркого зарева, похожего на северное сияние. А внизу, под нами, гудел неутомимый исполинский мотор.
Мне вдруг пришло в голову, что этот город — нечто вроде огромного подсознания. Ты никогда не поймешь его до конца. Попытка разложить его по полочкам — исторические пласты и текучую географию, миграцию его обитателей, водные артерии, слухи и мифы — способна напрочь свести с ума. Все, что нам достается, — лишь обрывки грез этого гигантского сновидца. Кто-то знает его по арт-галереям и наркопритонам, как Штын; или по саунам и фотосессиям, как Джез; или по ночлежкам и тысячам бездомных, как Антония; или по пабам и бумажной волоките, как я. Порой наши сны ненароком соприкасаются и перемешиваются; тогда мы утешаемся тем, что нашли в этом зыбком потоке островок. Кусочек твердой почвы под ногами. Мираж.
Я смотрел на ночной пейзаж старого Лондона и чувствовал, что с меня спали оковы; я был свободен. Не знаю почему, но случилось это благодаря Шеймасу Тодду и его «Последней воле». Он написал обо всем, что пережил, и мне это помогло. Впервые за почти тридцать лет я решился убрать ногу с мины и знал, что взрыва не будет. Я стал до смешного безрассуден. Мне казалось, я могу выпорхнуть с Фрейзерова балкона и парить в северном сиянии лондонских огней.
Но я не стал прыгать. Вместо этого я шагнул назад в комнату. Под нервным взглядом Фрейзера подошел к письменному столу, где лежал развернутым его гроссбух. Фрейзер задергался, оттягивая пальцем ворот рубашки.
— Ты без спросу опубликовал мою вещь, — сказал я. Само собой, я имел в виду ту галиматью, что я написал много лет назад, а он положил в основу своей книжки. — Как бишь она называется? «Как подружиться с демонами»?
Он переступил с ноги на ногу:
— Непохоже, чтоб она была тебе нужна. Раньше ты говорил, что все это выдумал.
— Если и выдумал, это дела не меняет, верно? Так или иначе, мне совсем не нравится мысль о том, что теперь ее может прочитать кто угодно.
Он фыркнул:
— Ты прекрасно знаешь, что без особой подготовки и способностей от нее никакого толку. Так что бояться нечего, не так ли?
— Может, и так, Фрейзер. Ладно, проехали. Хоть ты и присвоил мой труд без разрешения, благословляю тебя задним числом. Я собираюсь жить дальше. И хочу расчистить путь тому новому, что может случиться.
Я повернулся к нему спиной и цапнул гроссбух, притворяясь, будто спешу прочитать его. Другой рукой я по-прежнему сжимал в кармане рукопись Шеймаса.
— Что ты делаешь?! Это личное.
— Да ладно тебе, Фрейзер. Ты же знаешь, как мне интересны эти вещи.
Он рванулся, чтобы отобрать у меня тетрадь, но я ловко заслонил ее корпусом. И тут же, незаметно вытащив рукопись Шеймаса, вложил ее между страницами гроссбуха.
— Слышь, отдай, а?
Я громко захлопнул гроссбух.
— Не петушись! — весело сказал я. — Вот, смотри. Ничего я с ней не сделал.
Я сунул гроссбух ему в руки.
Он выхватил его у меня и хотел уже вернуть на стол, как вдруг нахмурился, заметив, что внутри что-то есть. Он открыл гроссбух, и на пол выпал платок с тетрадью. Фрейзер тут же понял, что произошло. Видите ли, вы должны принять  беса, чтобы он вошел в вашу жизнь.
— Что ты наделал, сволочь?
— Там сидит бес освобождения. Подружись с ним.
— Что?
— Просто прочти, — сказал я. — Читай и рыдай.
Он поднял рукопись с полу.
— Убери ее сейчас же! — сказал он. — Чтоб и духу ее здесь не было!
— Я пришел сказать, что прощаю тебе все, что ты сделал.
— Эта гадость здесь не останется! Забирай ее с собой. И на твое прощение мне начхать. Спасибо, не надо.
— Не думаю, что у тебя есть выбор. В том-то и суть прощения.
— И этих двоих тоже забирай!
Один бес — видимо, тот самый, что проник в этот дом на страницах тетради Шеймаса, — стоял у меня за спиной. Второй — мой собственный, от которого я избавился, — стоял рядышком с первым. Они внимательно за нами наблюдали.
Главным образом они интересовались Фрейзером, хотя наша пикировка явно их завораживала. К тому времени я уже достаточно узнал о бесах и был в курсе, что они понимают нашу речь только отчасти. Они начинают как следует разбирать ее, только вселившись в кого-то из нас; зато когда засядут внутри, уже вполне способны наслаждаться духовной пищей. А там, где есть еда, есть и продукты пищеварения (своего рода дерьмо — вы ведь понимаете, что я выражаюсь метафорически). Вот в этом-то вся беда. Даже если это бесы истинной любви, с ослепительными очами, выгнутыми золотыми спинами и пламенными языками — не очень-то приятно жить с тем, что после них остается.
Но мой личный бес уже не смотрел в мою сторону — он переключился на Фрейзера. Теперь я видел только его размытые очертания. Похоже, он понял, что со мной ему больше ловить нечего. А вот Фрейзер, как следовало из его слов, видел обоих бесов весьма отчетливо. Кстати, Фрейзер напрасно орал на меня: он отлично знал, что у меня нет власти над бесами — ни в моей, ни в его жизни.
Я пошел на выход, а он закричал мне вслед:
— Забирай их к чертям собачьим!
Я покачал головой:
— Понятия не имею, о чем ты.
— Врешь! — заорал он. — Забирай их с собой! И тетрадь эту паршивую тоже! Ты не можешь просто бросить их здесь!
— Всего хорошего, Фрейзер.
Я вышел в подъезд. Он плелся за мной, что-то лопоча, и дошел до лифта, но я уже нажал кнопку вызова. Я говорил правду. Бес, с которым я пришел сюда, со мной уже не вышел. И я ни над чем не был властен. Как ничто не было властно надо мной.
Двери лифта захлопнулись перед сердитым лицом Фрейзера. Но он продолжал кричать:
— Врешь! Ты видишь их не хуже, чем я! Забирай их с собой!
И пока лифт не пополз вниз, я слышал, как он колотит по дверям кулаками:
— Забери их отсюда! Забери их!

ГЛАВА 32

Я тут же направляю на этого араба автомат. Он даже не сбивается с шага, только поднимает ладони, показывая, что безоружен. Одет он и впрямь не по-военному. На нем эта их черная дишдаша, к тому же он босиком. Но я в курсе, что у иракцев есть наемники и ополченцы; кем бы он ни был, пусть только косо посмотрит, и я уж понаделаю в нем дырок.
Его лицо скрывает красно-белый шемаг. Накинутый на голову, он одним краем прикрывает рот и нос, защищая их от пыли. Я вижу только глаза. Все еще показывая мне руки, араб подходит на пять или шесть ярдов, ничуть не беспокоясь из-за того, что на него нацелено дуло.
Я сказал, что вижу его глаза, — так и есть; правда, глаз только один, пронзительно-синий, — я таких еще не видал. Второй глаз закрыт повязкой. Весьма затрапезной, из грубой черной пряжи. Халат весь в пыли, а шемаг в грязных пятнах. Короче, стоит этот араб и пялится на меня единственным синим глазом. А потом начинает оглядываться по сторонам.
Такое ощущение, что араб сбит с панталыку. Он прикладывает руку ко лбу, как будто хочет что-то вспомнить.
— Сесть! — командую я, показывая стволом на песок. — На землю!
Он смеется. Хихикнул и снова на меня пялится.
— Вниз! Живо!
Он насмешливо качает головой. Потом опускается на песок. Садится на корточки, сомкнув руки перед собой. Но я хочу, чтобы он сел на задницу, и снова ору ему:
— Сесть на землю! Живо!
— Как скажешь, — говорит он, будто мы тут в игры играем.
— Говоришь по-английски? Ты говоришь по-английски?
У него опять такой вид, будто он сбит с панталыку. Да, кивает он и глядит по сторонам, как будто ждет подкрепления или еще чего-то.
— Ты из какого подразделения?
— Подразделения?
— Из какой боевой части?
Он мотает головой, показывая, что не понимает.
— Ты иракский солдат?
Нет, мотает он головой.
— Я беру тебя в плен. Это понятно? В плен.
Когда я так говорю, он отшатывается. В смысле, резко дергает головой назад, как будто удивлен. Откидывает с лица шемаг и улыбается.
— В плен, — повторяю я.
Он опять выглядит озадаченным. Такое выражение лица я, бывало, видел у людей после контузии. Может, думаю я, он контужен и вдобавок заблудился? Видно, что бедняга толком не понимает, где находится и в какую переделку попал. А может, он умственно отсталый?
Наконец он показывает на мину под моим ботинком:
— У тебя неприятности.
Его английский очень хорош, но говор невнятный, как будто ему песок в горло набился.
— Это моя забота, не твоя.
Араб снова пытается встать.
— СИДЕТЬ!
Он падает на песок и широко разводит руками:
— Я пытался придумать, как бы тебе помочь.
— Я же сказал, что сам о себе позабочусь. Мои люди уже на подходе.
Он смеется. Очень громко.
— Кто-кто? Кто на подходе?
Я врубаю рацию и делаю вызов. Все еще глухо, одни помехи. Сурово смотрю на араба:
— Ты сам откуда?
Он снова оглядывается вокруг, смотрит во все стороны. Хотя в радиусе двадцати ярдов ничего не видать из-за пыли.
— Я не знаю.
— Ты не знаешь? Было темно, когда выходил, да?
— Не понял.
— Не бери в голову. Шутка.
— А! Шутить полезно… в твоем затруднительном положении.
— Где научился английскому?
Он чешет подбородок:
— Не помню.
— Ты чертов клоун или ишак, а?
— Иншалла.
Я задаю эти вопросы лишь затем, чтоб было ясно, кто здесь хозяин; показываю ему, что у меня все под контролем. Хотя, учитывая мое положение, я сам не очень-то в это верю, да и араб, судя по всему, тоже.
— Как тебя звать? Имя?
Он смотрит в небо:
— Ты все равно не сможешь его произнести.
— А я попробую.
— Их много. И многие не любят повторять их вслух.
Говоря это, он смотрит на меня единственным глазом, и у меня аж мурашки по коже. В смысле, будто рябь пробежала, как по песку, когда ветер дует.
— Чертов клоун, — повторяю я.
Следующие полчаса мы молча пялимся друг на друга. Бросаю взгляд на часы: я стою ногой на мине уже семь часов. Скоро стемнеет. Араб неподвижен. Но есть в нем что-то такое, что меня пугает. А ведь это я с пушкой, не он.
Он нарушает молчание:
— Возможно, тебе стоит еще раз пошутить.
— Зачем?
— Чтобы легче стало. Веселее.
— Возможно, мне стоит пульнуть тебе в голову? Вот повеселимся-то.
— Тогда как же я смогу тебя выручить? Я все ломаю голову, как тебе помочь, но больше пока ничего не придумал. И ты зря недооцениваешь силу легкости. Положение у тебя тяжелое. Поэтому так важно быть легким.
— Прости уж, но мне сейчас как-то не до шуток — даже и не знаю почему.
— Война, в гуще которой ты оказался, — внезапно заявляет араб, — это лишь часть другой, большей войны: между легкостью и тяжестью. Именно сила тяжести удерживает твою ногу в этой ловушке. Легкость — вот что возвысит тебя над ней.
Я презрительно ухмыляюсь:
— Уссаться можно, чалма ты фигова.
Он удивленно таращится на меня единственным глазом:
— Я не понял этого выражения.
— Да? Ну и пошел тогда.
Я снова пытаюсь выйти на связь. Начинаю подозревать, что сели батарейки. Статические помехи так достали, что хочется зашвырнуть рацию подальше в песок, но я беру себя в руки и по-прежнему держу глумливого араба на мушке. Меня мучит жажда. Мне нечем дышать из-за набившейся в горло пыли, а еще срочно надо поссать.
Сведенной ноге совсем хреново. Я ее больше не чувствую; кажется, малейший порыв ветра может сдуть ее с мины и распрямить пружину. Хуже того, непроизвольно дергается икроножная мышца. Рубашка и штаны пропитаны потом. Впервые за все это время я спрашиваю себя, долго ли еще выдержу. Рано или поздно я могу забыться и убрать ногу. Я переношу весь свой вес на мину и начинаю осторожно притопывать свободной, левой ногой, чтобы восстановить кровообращение.
Толку от этого немного. Мне приходится повозиться, чтобы вытащить член из штанов и отлить на песок. При этом стоя одной ногой на мине и целясь из автомата в араба. Он с интересом наблюдает за этим упражнением. Моча на песке пенится и шипит. Наконец мне удается спрятать свой инструмент обратно. Уф, умаялся.
— Тяжело тебе, — говорит араб. — Очень тяжело. Я правда считаю, что шутка помогла бы.
Поднимаю автомат и целюсь ему промеж глаз. Почти готов жахнуть. И жахнул бы, да только это против моих правил. Хотя арабу-то откуда о них знать? Тем не менее он, похоже, и в ус не дует. Лопочет себе как ни в чем не бывало.
— Видишь ли, дружище, Бог создал этот мир смехом. Он увидел ночь и расхохотался. А когда прыснул напоследок, сотворил человека. Мы сделаны из сопли, которая вылетела у Него из носа, когда Он покатывался со смеху. Знаешь, что сказал пророк? «Время от времени дайте расслабиться сердцам, так как напряженное сердце слепнет». Положение у тебя непростое, но все равно это хороший совет.
— Понимаешь, легкость — единственное, что нам остается перед лицом абсурдности смерти. Смех — это лекарство от горя. Впрочем, ты и сам все это знаешь: ты ведь солдат и видел смерть. Да и сам убивал. Я знаю, что говорю. Я умею заглянуть в душу.
Таким образом он рассуждает около часа, если не дольше. Я слушаю, потому что его болтовня отвлекает меня. Я слышу, как журчит его голос, и уже почти не разбираю слов. Не знаю, как это выходит, но вдруг оказывается, что он стоит рядом со мной и что-то нашептывает мне в ухо. Похоже, у меня было что-то вроде транса, потому что я даже не заметил, как он вставал, — иначе не допустил бы этого. И вот он стоит в дюйме от меня и шепчет, обдавая мое ухо дыханием. Небо темнеет. Над пустыней сгущаются сумерки. Я смотрю на часы. Я стою на мине больше десяти часов.
— Я решил помочь тебе, — говорит араб. — Если ты позволишь.
— Кто ты такой?
Он отступает на шаг, качает головой:
— Я не знаю. Как ни стараюсь, ничего не вспоминается. Вот все, что я могу тебе рассказать: белая вспышка в пустыне, взрыв, ужасный ветер, и вот он я — бреду куда-то. Потом натыкаюсь на тебя. Я могу исполнить твое желание.
— Ну да, ты же чертов джинн.
Он хлопает в ладоши и подпрыгивает, хохоча. Смеется до упаду. Полы его черной дишдаши взлетают, и на какую-то головокружительную долю секунды мне мерещится, будто араб — это черная птица, парящая рядом со мной.
— Вот так шутка! Годится! Это поможет. Раз я джинн, то могу вызвать ветер. Но если я помогу тебе, ты уже никогда от меня не избавишься. Надеюсь, это ясно?
— Сними меня отсюда, — говорю я.
То, что происходит дальше, описать сложнее всего. Араб исчезает, и на его месте порхает красный адмирал. Бабочка садится на песок, где сидел араб, а через мгновение на нее пикирует ворон; я знаю, что это тот же ворон, который привиделся мне минуту назад, и одновременно тот, что зашел в мою комнату на Рождество, прежде чем меня отправили сюда. Ворон глотает бабочку и растет на глазах — двенадцать футов, тридцать футов; я слышу запах его раскаленных черных перьев и птичьего дерьма; вижу, как его желтые когти роют песок рядом с моей ногой, стоящей на мине; я едва не визжу: «Нет!» Но вой и так уже раскатывается по всему небу.
— Воздух! — ору я непонятно кому.
Это минометная мина или ракета, и она падает футах в тридцати от меня, а взрыв подбрасывает меня и несет, живого и невредимого, через пустыню. Я уже лечу вверх тормашками, когда слышу, как на безопасном расстоянии срабатывает моя мина, и только тут шмякаюсь в песок.

Что было потом, я не знаю, потому что очнулся в полевом госпитале на двести коек. Просыпаюсь, оглядываюсь и говорю:
— Где мои хлопцы? Верните ботинки, я должен приглядеть за своими парнями.
Подходит медик, снимает планшетку со спинки моей кровати:
— Для тебя, Томми, фойна — капут.
— Да пошел ты на хер. Где мои ботинки?
— Я серьезно, война закончилась. И не только для тебя.
Он и впрямь не шутил. Пока я три дня валялся без сознания, наши разбили противника в пух и прах. Мне-то и невдомек, но иракцы начали отступать, и наши дотла спалили их армию, драпавшую по «шоссе смерти». А я все это пропустил.
Меня навестило начальство, и в тот же день, но попозже, Брюстер.
— Слыхал, вы оклемались.
— Брюстер! Как меня сюда занесло?
— Говорят, вы наступили на мину. Мы вас искали всем подразделением. Радиосвязь прервалась. Пора уж было продвигаться дальше, но майор оставил нас троих продолжать поиски. Несколько часов там все прочесывали. Затем начался огонь по своим. А потом мы вас и обнаружили.
— Огонь по своим?
— Ага, — говорит он с ухмылкой. — С вас почти всю форму сорвало. Когда мы на вас наткнулись, старш-сержант, вы лежали пластом и заливались, будто вот-вот кишки надорвете.
— Ни хрена я не заливался.
— Ухохатывались как чокнутый, прям со всей дури. Так-то на вас ни царапинки, только язык вывалили и хи-хи-хи без умолку.
— Да пошел ты на хер, Брюстер.
— Зуб даю, сэр. А на голове у вас была вот эта штука.
Он разворачивается и идет к тумбочке в дальнем конце палатки. Что-то оттуда достает и возвращается к моей койке. Это аккуратно сложенный платок в красно-белую клеточку. Я беру его в руки:
— А что сталось с тем арабом?
— Каким еще арабом?
— С тем, на котором был платок? Что с ним?
— Да нет же, платок был на вас.
Я роняю голову на подушку. Последнее, что я помню, — араб, шепчущий мне в ухо, а затем взрыв налетевшего снаряда. Вот и все. Занавес.
Брюстер как-то странно на меня смотрит:
— Что произошло-то? Что с вами было?
— Брюстер, голова у меня раскалывается, чтоб ее…
— Позвать врача, сэр?
— Не, полежу чуток спокойно, и все. Ребята все целы?
— Все живы-здоровы. Рады, что вы в порядке.
— Молодцы, так держать.
Мы крепко жмем друг другу руки, и Брюстер выходит из медпалатки. Оставив меня с платком в руках. Он и теперь при мне. Этот платок. Этот шемаг. 

Тогда я об этом не знал, но мои дни в армии были сочтены. Это правда, что взрыв мне почти не повредил. Физически. Но после того, что случилось, я не мог нормально спать и по сей день не могу. Как я только не лечился. Все без толку. От недосыпа меня стала мучить головная боль. Я принялся глотать таблетки от мигрени, но в итоге мне начали сниться кошмары, да такие жуткие, что и засыпать не хотелось.
Чтоб выполнять свою работу, я должен быть как огурчик. Нельзя же требовать от парней того, чего я сам не могу. Какое-то время я старался об этом не думать, хотя в глубине души понимал, что моя песенка спета. Потом, где-то через год после войны, меня вызвал полковник и стал мне задвигать про рекомендации и всякие изумительные возможности, что открываются перед отставными военными. Тут вам и проф-консультации, и перепрофилирование, и программа по обеспечению жильем. Сейчас не то что раньше, говорил он мне, когда уволенных из армии бросали на произвол судьбы. Помню, я выслушал все, храня гробовое молчание. Когда он закончил, я встал, отдал честь и строевым шагом вышел из кабинета.
Только не подумайте, что меня разжаловали, выперли или что-то в этом роде, нет. Я вышел в отставку со всеми почестями и с военной пенсией. Получил работу. По большей части в охране. Около трех лет работал на «Группу-4 Секьюрити». Мне было в радость работать ночами — спать-то я все равно не мог.
Даже не знаю, сколько раз он мне являлся, пока я не сообразил, кто он такой. В любом случае действовал он так: захватывал кого-нибудь, иногда на пару-тройку часов, а иногда всего на минутку. И давал мне знать, что это он. Говорил что-нибудь такое, чтоб я понял. Иногда прямо в лоб, иногда намеками, а то просто словцо-другое, чтобы напомнить мне о той нашей встрече в пустыне. Иногда в игры играл — ну знаете, дурил голову. Любил подмигивать. Это как бы намекало, что глаз-то у него один. Загвоздка в том, что есть же люди, которым просто охота подмигнуть посреди разговора, а я, значит, думаю: ага, вот и он. А на самом деле ничего такого — просто подмигнул человек, без всяких. И он знает об этом. Голову мне морочит. Такое у него чувство юмора. Но из-за этого я не выношу, когда мне подмигивают, — оно и понятно, учитывая, что мне приходится терпеть. А люди думают, я с прибабахом.
Тогда, в пустыне, когда я стоял на мине, он сказал мне, что навсегда останется со мной. Это цена, которую я заплатил.
Прихожу, бывает, на собеседование в какую-нибудь контору, чтоб получить вшивую работенку ночного сторожа, и чинуша, который задает мне вопросы, говорит, мол, я пригоден и все такое, а потом бац — и подмигнет. И мне приходится вглядываться, что там у него. Но только потихоньку, чтоб он не заметил.
Но это еще не все. Допустим, захожу я в бар, а там сидит какой-нибудь хмырь и пьет в одиночестве — ну знаете, облокотился на стойку, смотрит в никуда, потягивая пивко, под рукой пачка сигарет с зажигалкой, все как полагается, и тут он выдает: «Адмирал».
Или еще что-то, чтоб я припомнил, как мы столкнулись в пустыне.
Я такой: «Что? Что ты сказал?» А этот мудак смотрит на меня, а потом отводит взгляд. И я понимаю, что это он самый. Вижу. Но не могу наехать на этого выпивоху, потому что из него уже могли выбраться. Выскочить из глубины глаз. Они мигом входят и выходят, охнуть не успеешь.
Впрочем, иной раз он может подзадержаться, чтоб поболтать. Но наверняка никогда не скажешь. Я так в точности и не разобрался, в кого он на самом деле вселяется: в других или в меня?
Я ходил к мозгоправу. Мигрени усилились, со сном беда, колики в печени и прочие болячки. Когда я рассказал своему эскулапу насчет бессонницы и кошмаров, он дал мне направление к мозгоправу, но из этого ничего не вышло. Первым делом я ему сказал:
— Не подмигивайте мне. Терпеть не могу, когда подмигивают.
— Вот как. А почему?
— Не важно почему. Просто не подмигивайте, и все будет нормально.
— Смею вас заверить, я не из подмигивающих психиатров.
— Добро. Значит, поладим. А что это вы там записываете?
— Я делаю заметки. Это одна из составляющих работы психиатра.
— Послушайте, я вам не какой-то там необразованный солдафон, понятно? Я — старший сержант. В отставке. Так что завязывайте со своими заметками, потому что я прекрасно знаю, что вы скажете, если я расскажу, что творится у меня в голове, а значит, все это никому не нужно, так?
— Вот как? И что же я скажу?
— Хватит мне пудрить мозги: я все знаю, и вы тоже знаете, и все знают.
— Шеймас, чем я могу вам помочь?
— Просто лечите меня. Лечите, и все.
Я не собирался ему рассказывать. Стоит заикнуться о том, что со мной произошло, и мне прямая дорога в дурку, причем с концами. Я не тупой. Ни словечка не обронил ни ему, ни армейским докторам, ни штатским эскулапам. Вот сейчас здесь пишу, это первый раз и есть. О некоторых вещах лучше молчать.
Мне стало больно ссать. Ну да, у меня давно не было подружки, но я все равно пошел к урологу. И надо же такому конфузу приключиться: урологом оказалась симпатичная цыпочка, вроде даже арабка, хотя точно не скажу. Она засунула мне в писюн металлическую штуковину вроде зонтика для коктейлей, и мне чуть крышу не сорвало. Она дернулась, прикрыла один глаз, и я подумал: «Это ты?»
Ничего. Чисто, как в аптеке. Только жжет. То же самое и с малафьей. Не могу даже лысого погонять — такая жгучая сперма. Что-то со мной не так, но никто не поймет, что именно.
Я потерял работу в «Группе-4». Парни за глаза называли меня Моргала. Я забил на это, но когда один из них решил подразнить меня в открытую, я сломал ему челюсть. И руку. И запястье. Я предстал перед судом, и мне дали срок. Мне помог армейский адвокат и то, что до этого я был чист перед законом, но все равно мне пришлось отсидеть в «Уинсон-Грин».
Араб повадился ко мне в тюрьму. То под видом надзирателя, то в шкуре какого-нибудь зэка. Там был еще один малый, что воевал в заливе, бывший десантник, тертый калач. Умный малый. Хороший мужик. Отставные военные на зоне держатся друг друга. Чтоб никто на нас не наезжал. Так этот малый постоянно рассказывал про залив. О том, почему мы там оказались. Открыл мне глаза, что тут скажешь. Поначалу я пытался его заткнуть, но не тут-то было.
— Дальше — больше.
Это была его любимая присказка. Он каждый раз с нее начинал, когда заводил речь о том, чего, по его мнению, ты не знаешь. Как-то раз мы встретились на выгульном дворе.
— Дальше — больше. Погоди, вот послушай. Значит, Саддам Хусейн — мощный союзник Запада, так? Мы его снабжали, финансировали, обучали, так? Четвертая по величине армия в мире. Он думает, что нападет на Кувейт и это сойдет ему с рук, так? Что его западные друзья не станут ему мешать. Я к тому, что Кувейт — это ведь даже не долбаная демократия, так? Это долбаная королевская семья вроде нашей, она там владеет и заправляет всем и вся. И вот они дошли до того, что стали тырить иракскую нефть.
— Да хватит уже языком молоть, Отто.
— Кувейтцы, благодаря инвестициям с Запада, освоили технологию наклонного бурения: долбят скважину на своей территории, далеко от границы, но под углом, и выкачивают иракские нефтяные запасы. Натуральный грабеж.
— Я слыхал, что арабы могут стащить простынь из-под спящего, — говорит Пижон (бывший танкист, лучший вор на планете, срок за мошенничество).
— Да-да, Пижон, ты вот послушай, потому как дальше — больше. Короче, слыхали про рекламное агентство, которое продало войну американскому сенату? «Хилл энд Нолтон», ёпта! Крупнейшая в этом долбаном мире контора в сфере рекламы и маркетинга, которой кувейтские толстосумы и нефтяные магнаты заплатили миллионы — да-да, миллионы! — за то, чтоб она убедила сенат и общественность вмешаться в эту войну. Они снимали видеоролики, с виду похожие на телерепортаж. Продавали их как горячие пирожки. Делали все, что можно. Даже состряпали историю с плачущей пятнадцатилетней девочкой, которая утверждала, будто своими глазами видела, как иракские солдаты вытряхнули триста сорок новорожденных на ледяной пол, чтоб украсть инкубаторы.
— Старая шняга, — говорю. — Мы это уже сто раз слышали.
— И вот как они это проворачивают, — говорит Пижон, — делают вот что: берут здоровенное перышко, вот именно, перышко, и щекочут им спящего…
— Да-да, но вот чего вы точно не слышали: эта девочка, которой пятнадцать лет, тоже из королевской семьи! А ее отец не кто иной, как посол Кувейта в долбаных Соединенных Штатах!
— …заходят сбоку и начинают щекотать спящего перышком, а когда он перекатывается на другой бок, складывают свободный край простыни…
— Дальше — больше. Сенат принял решение с перевесом в пять голосов, так? Это значит, если бы три сенатора проголосовали иначе, не было бы никакой «Бури в пустыне» и никому из нас не пришлось бы идти на войну. А теперь смотрите…
— …обходят кровать и начинают щекотать с другого бока…
— Забудьте о тех сенаторах, которые вложились в нефть, и вот перед вами три демократа: первый — истовый христианин из Библейского пояса, этого они подставили с помощью красивого кувейтского мальчика; у второго была долгая интрижка с кувейтской принцессой, только не с той, которая ныла насчет фальшивых инкубаторов, а с другой…
— …и тут спящий снова переворачивается на другой бок…
— Ну а третий сенатор (это все правда, я ничего не выдумываю, на хрен оно мне надо) заявил, что он ошибся при голосовании, потому что в тот день у него жутко болела голова.
— Вот и все. Арабы делают ноги, наутро чувак просыпается, а простынь тю-тю. Блестяще, черт побери! Это…
— Вот так оно и вышло: туда входят янки, за ними британцы, бе-бе-бе — и мы в пустыне, вдыхаем во всю грудь обедненный уран.
— Это еще что такое? — спрашиваю я.
— Перышком! Блестяще. Это…
— Что? Обедненный уран? Тут тоже целая история, приятель. Но ты врубаешься, о чем я вообще? Одна рекламная кампания, два перепихона и одна мигрень. И кто же тут мудаки, спрашивается? А? А? Кто?
Сказав это, Отто не подмигивает, нет, зато оттягивает указательным пальцем нижнее веко и сверлит меня голубым глазом — и тут я понимаю, кто это со мной болтает. Не знаю, долго ли он там просидел, в смысле, в Отто, но это точно араб. Я отворачиваюсь.
— Все путем, Шеймас?
— Порядок, Отто. Увидимся, сынок.
Отто старается приглядывать за мной. Мне няньки не нужны, но он то и дело проверяет, все ли у меня в норме. Он рассказал мне про обедненный уран. Растолковал, что это за штука. Я даже не знал, что мы его использовали. Это объясняет и те вспышки в пустыне, и почему трупы иракцев так скукоживались, хотя их ботинки были целехоньки. Мне ведь это долго не давало покоя. Но этого мало. По словам Отто, все болячки, которых я нахватался в последние годы, пошли оттуда же. Он говорит, многие американские солдаты подали иски, но их правительство не признает, что все дело в обедненном уране. Так же, как и наше.
Ну не знаю. Просто не знаю.
Отто выпускают на волю чуть раньше меня. Я скучаю по нему. Он классный мужик. Раз в неделю приходит ко мне на свидание. Носится с идеей, когда я выйду, основать на паях со мной охранное агентство.
Но мои мигрени все чаще, и нутро болит все сильнее. Когда я наконец получаю условно-досрочное, Отто забирает меня у ворот. Отвозит в паб под названием «Песочник» — то-то и оно. Угощает обедом и пивом, и мы толкуем насчет нашей охранной фирмы. Мы собираемся назвать ее «БТ Секьюрити», имея в виду бронетехнику, но как бы не напрямки. Мы оба знаем, что это туфта, — ничего у нас не выйдет. Но мы завелись и обсуждаем название, делая вид, что все будет пучком.
Вдруг как гром среди ясного неба после семи пинт пресного «Куража» Отто выдает:
— Ты веришь в зло, а, Шеймас? Веришь?
— А?
Я замечаю, что у него дергается нога.
— Нас поимели на последней раздаче, приятель. Выдолбали и высушили.
— Уймись, Отто.
— Слушай, Шеймас, у меня нервы на пределе. Твоему здоровью кранты. А ради чего? Мы же там вообще были не нужны.
— Да уж. Называется, хорошо провели время, а?
У Отто трясутся руки. Он стучит по столу пачкой сигарет:
— Прости, дружище. Давай еще по одной. На посошок, давай?
Больше мы не вспоминали о «БТ Секьюрити». Отто получил компенсацию за артрит. Пытался и мне помочь со всеми этими анкетами и документами, но доктора, похоже, решили, что все болячки у меня от головы, так что мне ничего не перепало. В общем, Отто вложил свои деньги в магазин игрушек. Сказал, что хочет видеть радостные лица. Звал меня тоже к себе — дескать, «работать с ассортиментом». Я разок глянул на его «ассортимент» и понял, что он предложил это только по доброте душевной. Да и потом, навряд ли я был бы счастлив, расставляя по полкам наборы игрушечных солдатиков.

Дальше я покатился по наклонной. Жил где ни попадя. В ночлежках, сквотах, заброшенных домах. Да что там, я даже посуду мыл в Армии спасения, и не раз. А этот араб в таких местах показывался даже чаще, чем раньше. Говорил, что там ему легче заскочить в кого-нибудь на минутку-другую. Я уже знаю, когда он собирался в кого-то вселиться: к примеру, в моего соседа по комнате в приюте, или в управляющего ночлежкой Армии спасения, или в татуированного психа, с которым мы делим сквот. Сперва появляется ворсистая серая тень, как будто все вокруг покрылось сажей, иначе и не скажешь. Затем их лица как бы вспыхивают на миг — мельком, почти незаметно. И вот этот араб уже здесь, подмигнет и начинает языком молоть, талдычит без умолку, будто пытается научить меня чему-то. Было дело, начинал учить арабскому и еще каким-то древним языкам. Математике. Куче прочей фигни. Мне все это давалось с трудом. Из-за мигреней. А еще он постоянно твердит мне одну вещь — всякий раз, при каждой нашей встрече, просто чтоб завести меня. Уверен, он специально это говорит, чтобы вывести меня из себя. Издевается.
Самое страшное, что я оглядываюсь назад — и не могу вспомнить, как жил все эти годы. Почти ничего не помню. Период полураспада. Иногда я думаю: может, я умер тогда в пустыне? Убрал ногу с мины и погиб, а теперь медленно отхожу на тот свет. У меня нет ориентиров, понимаете? Нет точек отсчета. Я плыву по течению.
Иногда я вижусь с Отто. Захаживаю в его магазинчик, и он дает мне несколько фунтов, помогает сводить концы с концами. Иногда я думаю: а что, если он тоже мертвый? Погиб во время «Бури в пустыне», как и я. Тогда все становится ясно. Это — лимб, преддверие ада. Ну, я не знаю. Пиво на вкус какое-то неправильное. Сигареты тоже.
Не знаю.
Я был солдатом королевы. Я — солдат королевы. Когда темно и никто не видит, я плачу.
Странные вещи творятся. Стоишь себе в подворотне, пытаясь раскрутить кого-нибудь на выпивку. Я говорю, мол, пытаюсь надыбать чашечку чая, и тут откуда ни возьмись этот прикинутый джентльмен, да еще утверждает, будто мы знакомы. Еще бы не знакомы! Его лицо сияет — ну да, это араб. Сажает меня в такси, платит водителю. Определяет в «Гоупойнт». Ну и местечко! Таких, как этот араб, там полным-полно. А еще та милая девушка, Антония. Она велит мне писать. Дает мне эту тетрадку, чтобы я все написал. Терапия такая. Но я никому не дам читать то, что я тут пишу. Нельзя, чтобы кто-то это увидел. На то есть причина. Антония просилась взглянуть, а я ей: «Нет, родная. Нельзя».
Я заворачиваю тетрадку в красно-белый шемаг этого араба.
Да, иногда мне кажется, что я мертв, а иногда — что я все еще в пустыне, стою одной ногой на мине. И такое возможно. Подготовка у меня что надо. Может, я все еще там, прошло около суток, а я так и жду, когда меня отыщут мои хлопцы. Я как бы в трансе, все еще давлю на мину ногой, мышцы напряжены и удерживают чертову пружину. Может быть и такое. Правда может. Муштровали-то меня как следует. И тогда все, что произошло после «Бури в пустыне», — просто мысли у меня в голове. Это многое объясняет.
В общем, либо я стою на мине, либо погиб, но почему-то не могу продвинуться дальше; а может, и третье — все это происходит взаправду, и это самый худший вариант из трех.
Думаю, что королева рассудит. Мне кажется, она единственный человек в мире, кому это по силам. Если я найду способ с ней поговорить, она объяснит мне, что к чему. Пойду к Букингемскому дворцу. Пусть меняют своих гвардейцев как хотят. Я прикуюсь к ограде и попрошу, чтоб королева вышла ко мне поболтать.
Я хочу убрать ногу с мины.
Слишком уж это затянулось. Я устал; при всей своей подготовке я устал.
Больше писать не буду. Это конец моей последней воли и свидетельства. Я говорил, что храню эту тетрадку завернутой в шемаг. Это не для того, чтобы другие держались от нее подальше, а для того, чтоб удержать араба внутри. Всякий, кто это прочтет, навлечет араба на себя. Он сам мне это сказал.
Не думаю, что ему можно верить. Есть еще кое-что, о чем он мне постоянно талдычит. Всякий раз. Но я не попадаюсь на этот крючок. Всякий раз, как вижу этого араба, я знаю, что рано или поздно он оттянет указательным пальцем веко под своим зрячим глазом и скажет:
— Шеймас, ну нет там никакой мины.
Врет он все. Брехун он, этот араб.

ГЛАВА 33

Рано или поздно приходится убрать ногу с мины. Я выбрал подвальчик «Угольной ямы», что рядом с мостом Ватерлоо, между Темзой и Стрэндом. Мне нравится это место, и не только потому, что над ним жил и умер Уильям Блейк (в ужасной нищете, между прочим). Уильям Блейк нравится мне тем, что он тоже повсюду видел ангелов и бесов. В том числе и тех, которых вижу я.
А еще этот паб нравится мне потому, что в девятнадцатом веке тут собирался «Волчий клуб» — актеры пьянствовали и распутничали с гулящими женщинами. Не знаю почему, но я решил, что это заведение идеально подходит для того, чтобы выложить Ясмин всю правду. Целиком и полностью, все о том, что не дает мне с ней сблизиться.
Выдать тайну, задрать юбку, раскрыть ларчик, выбрить киску.
Я попросил ее надеть черно-красный чонгсам — тот самый, что был на ней тем вечером, когда она хотела отвезти меня к себе, а я с криком выскочил из такси. Подумал: если, рассказав ей все, я ее потеряю, то хотя бы запомню в этом платье. А я запросто мог ее потерять. Едва она поймет, думал я, с каким некромантом/психом/шизофреником — выбирайте по вкусу — она играет, Ясмин тут же выбежит из паба, не заплатив по счету. С другой стороны, я мог потерять ее и когда угодно потом. В общем, я решил пойти до конца, и будь что будет.
Когда мы устроились в скрипящем подвале этого логова разврата, она сказала:
— Похоже, ты что-то замыслил.
— Да, я сегодня немного странный. Выпей вина. Я собираюсь немного рассказать о себе.
Она накрыла мою руку своей:
— Послушай, ты не обязан. Тебе ничего не нужно мне рассказывать. У всех что-то было в прошлом. Уж мне ли не знать.
Довольно неожиданная сердечность. Она пыталась меня защитить. Но я хотел, чтобы она все знала, поэтому начал свой рассказ. Мы выпили, поели, а я все говорил. Вытащил на свет божий всех до единого демонов. Поведал ей, как в юности совершил поступок, который отлучил меня от радостей любви и сделал затворником. И о том, что мой благопристойный пригородный мирок — это убежище, а бюрократическая возня — способ спрятаться от жизни. А еще, сказал я ей, мало кому так дорого обошлось знание о том, что таится за ухоженными загородными лужайками, и о том, какие жуткие призраки скалятся за страницами ежедневной газеты, которую листает пассажир утренней электрички.
— Все это станет не важным, — сказала она, — как только ты полюбишь кого-то, дашь волю своим чувствам.
На это я ответил, что любовь — та еще плутовка. Бесовка с ароматным дыханием. Она дурманит тебе голову, заставляя поверить, что ты особенный, словно ты первый влюбленный на свете.
Все твои беды оттого, сказала Ясмин, что ты считаешь, будто все в этом мире сплошной обман, что жизнь — мошенница, что Вселенная играет против нас.
Ясмин не согласилась со мной почти ни в чем. Она доказывала, что любовь — это способ открыть в себе самое лучшее; что это лучшее у каждого свое и не похожее ни на кого другого. Что любовь — это способ соскрести коросту с этого грязного мира и увидеть его заново, во всей красоте и блеске.
Ох уж эта Ясмин! Я сказал ей, что такие мысли опасны. А она ответила:
— Да, любовь — опасная штука. Она и должна быть опасной. Должна быть яростной. Должна поглощать нас, отвергать и снова поглощать.
А я ей на это: сколько пафоса! А она мне: да, любовь — пафосная штука.
А потом она сказала:
— Я люблю тебя. Всегда любила. С того самого дня, когда ты вошел в «Гоупойнт» и я сказала: «Ты не похож на ангела», а ты сказал: «Давай присядем».
И тут я чуть не подавился; из моего рта вырвались кусочки десерта, усеявшие стол, и вопрос: «Что?»
Так бывает, когда музыканты вдруг перестают играть, а ты продолжаешь говорить во весь голос и все, кто сидит в ресторане, оборачиваются и смотрят на тебя. Разве что здесь не было никаких музыкантов.
— Что? — повторил я. — Что ты сказала?
— Похоже, у нас сегодня вечер признаний, — сказала Ясмин, — и теперь мой черед каяться. Помнишь, я говорила тебе, что раньше работала в «Гоупойнте»? С Антонией?
— Да.
— Так вот, это не вся правда. В каком-то смысле я действительно там работала: Антония попросила меня устроить библиотеку из подержанных книг. Так что это можно считать одной из моих работ. Но на самом деле я жила в «Гоупойнте». Жила, а не ходила туда на службу. Была одной из тех, кого Антония великодушно называет выздоравливающими.  Ну как, ты все еще хочешь поехать ко мне?
— Да, если оплатишь счет, — сказал я. — Как раз хотел тебе признаться, что сижу на мели.

Мы взяли такси. Ясное дело, я хотел, чтобы Ясмин продолжила свой рассказ, но она отказалась говорить, пока мы не приедем. Спросила, как получилось, что я оказался на мели. Я объяснил, что отдал все свои деньги — плюс еще и заем — Антонии на «Гоупойнт». Она аж вскрикнула. Решила, что это прикольно. Уж и не знаю почему.
Мы зашли в холодный подъезд с ободранными стенами; пол внутри был усыпан пожелтевшими открытками и рекламными листовками. Поднялись на один пролет по гулкой пыльной лестнице и зашли в комнату — чистенькую и опрятную, но так, словно в нее только что въехали или вот-вот собираются съехать. Там была большая кровать с белой периной и новыми, еще пахнущими упаковкой подушками. Вешалка с несколькими платьями. Было тепло; я заметил под окном древний радиатор центрального отопления.
Первым делом Ясмин закрыла жалюзи и включила лампу возле кровати.
Я спросил:
— У тебя есть вино?
— Вина нет, а кофе найдется.
Не снимая пальто, она пошла на кухню готовить кофе. Я воспользовался случаем и осмотрел комнату — надеялся увидеть какие-нибудь вещественные следы, которые помогли бы мне больше узнать о Ясмин; их, впрочем, оказалось на удивление мало. Наконец я примостился на краешке кровати — больше сесть было некуда — и стал ждать.
Вернувшись, Ясмин вручила мне две чашки с кофе, сняла пальто, разулась, залезла с ногами на кровать, взяла свою чашку из моих рук — и все это время, казалось, не сводила с меня глаз. Мы пили кофе в полной тишине. Каждый раз, когда она отпивала глоток, я смотрел, как ее губы касаются края чашки.
— Хороший кофе, — сказал я.
Ей и это показалось прикольным. И снова я не понял почему. Но решил быть забавным и дальше:
— Знаешь, что мне напоминает твоя комната? Студенческую общагу. Ну знаешь, минимум вещей.
— Давненько с тобой ничего такого не случалось, да? — предположила она.
— Чертовски давно. Я просто в тихой панике.
— Теперь мне все ясно. Ты считаешь, будто в юности сделал что-то очень плохое, что ты проклят и не заслуживаешь ничего хорошего. Например, не имеешь права на любовь. Еще ты уверен, что должен искупать свою вину добрыми делами. Вот почему ты так помогаешь «Гоупойнту».
— Ну, ты все-таки немного утрируешь.
— Разве?
Кажется, я глубоко вздохнул и пригладил рукой волосы.
— Прости. Я забыл все танцевальные па.
— Танцевальные па?
— Что говорить. Куда девать руки. Даже куда девать эту чашку, если на то пошло.
Она допила кофе и бросила чашку на пол, через плечо. Та упала на голые доски, но не разбилась. Забрав мою, Ясмин проделала с ней то же самое. Чашка со стуком приземлилась в углу, опять же уцелев. Это был приятный звук. Он означал, что мы, может быть, наконец-то миновали точку невозврата. Он возвещал о нашей капитуляции перед бесом.
Она придвинулась ближе ко мне, прошуршав нейлоном чулок по белому хлопку перины. Так близко, что я уже мог отличить аромат духов от естественного запаха ее тела. Потом она поцеловала меня, и от этого поцелуя меня разом отпустило, но в тот же миг в комнату как будто ворвалась, верхом на клубе дыма, некая сущность. Некая сила, облаченная во мрак, темная, как сон, алая, как раскаленные угли, с белыми как снег крыльями. Ясмин обхватила мое лицо обеими руками и нежно просунула мне в рот язык. Я чувствовал, что теряю сознание, вот-вот хлопнусь в обморок, как барышня.
Возможно, поэтому я схватился за ее грудь. Она убрала мою руку:
— Нет. Нет, пока я не расскажу тебе все, что должна. Сейчас я сниму платье, но я всего лишь хочу, чтобы ты обнял меня. Ладно?
Я не понимал, что происходит, но сказал: да, ладно. Я смотрел, как она расстегивает и снимает чонгсам. Как загипнотизированный. Как будто она была заклинателем змей. Когда она, словно в танце, покачивалась из стороны в сторону, я едва не вторил ее движениям.
Она заставила меня лечь на спину и стащила с меня ботинки, затем вытянулась рядом со мной, положив голову мне на грудь.
— Послушай, — сказала она, — я расскажу тебе кое-что; не удивлюсь, если разонравлюсь тебе, когда ты все узнаешь.
А я лежал, обняв ее, и отчасти радовался, что от меня не требуют налететь на нее и дрючить, как порнозвезду, отчасти сожалел, что от меня этого не требуют.
— Как я уже сказала, в «Гоупойнте» я была постоялицей. Видишь ли, я плыла по течению. К тому времени с выпивкой и наркотиками я почти завязала. Зато была на грани того, чтобы торговать собой. Это более размытое понятие, чем считается, особенно если ты вращаешься в обеспеченных кругах, а приличную работу такой, как ты, найти не очень-то просто. Мужчина покупает тебе браслет, дорогой «Блэкберри», пару туфель от Джимми Чу. Но не желает видеть тебя по выходным.
— Ага! Я знаю, как называется бес этого размытого понятия.
— Покровитель. Ты понимаешь, кем стала, и ненавидишь себя. Делаешь это, но не можешь избавиться от угрызений совести — как будто что-то висит над тобой и смотрит, все время смотрит.
О да, подумал я. Это мне знакомо.
— Чтобы не видеть той твари, что стоит над душой, ты закидываешься наркотой. Отправляешься на гулянку, вся такая нарядная в этих модельных туфлях. Но тут, уже на краю пропасти, ты вдруг решаешь покончить с этим. И куда податься теперь? Сперва живешь у своего парня, потом у его друга, потом у знакомого этого друга, потом в сквоте. Вниз по спирали. Больше наркотиков. Уильям, я излагаю все в общих чертах, понимаешь?.. Я играла в группе — та еще история. Я умею петь, представляешь? Как-нибудь спою тебе. Снова выпивка. Выходишь на сцену — жить быстро, умереть молодым. Бросаешь это дело, но без выпивки уже не можешь, нет выбора, а эта штука, эта тварь, эта тень вечно стоит у тебя за плечом и следует за тобой повсюду, и однажды ночью ты понимаешь, что у тебя нет ни денег, ни друзей, которые пустят переночевать, то есть вообще никого. И тут кто-то сует тебе карточку со словом «Гоупойнт» и говорит: вот, держи, там, конечно, ужасно, но пару-тройку ночей побудешь в тепле. И там тебя встречает эта необыкновенная женщина, Антония, и она как свет маяка посреди бури; она не задает лишних вопросов, не осуждает, а просто неторопливо помогает сызнова начать справляться с собой. И вот однажды она затевает в «Гоупойнте» генеральную уборку, потому что, по ее словам, вот-вот явится наш ангел.  Само собой, она имела в виду «покровитель», но мы так выдраили ночлежку, словно и впрямь боялись, что от нас отвернется ангел. И когда он пришел, мне стало жутко интересно, что же это за человек такой, отдающий свои кровные денежки толпе дармоедов, так что я вышла ему навстречу. Разумеется, видок у меня был еще тот: все губы в простудных болячках, волосы растрепаны, на носу темные очки, потому что от света у меня начиналась мигрень, и я говорю: «Ты не похож на ангела».
Эти последние ее слова меня огорошили:
— Так это была ты? 
— А ты мне: давай присядем.
— Да, — сказал я.
— Помню, ты смахиваешь какую-то дрянь с пластикового стула, придвигаешь его мне, садишься в этом своем фасонном пальто, сажусь и я в своих драных джинсах, ты достаешь пачку и предлагаешь мне сигарету, но сам не закуриваешь и говоришь: «Знаешь, как выглядят ангелы?» — «Конечно», — говорю я. «Нет, не знаешь», — говоришь ты. И начинаешь излагать мне свою теорию насчет бесов.
А я сижу и думаю: он чокнутый, ну точно чокнутый. Но слушать забавно. Ты прикольный. И умный. Потом ты говоришь: а вон и твой сидит, примостился рядом, чертяка. До того убедительно сказал, что я и впрямь туда посмотрела. Говоришь, что он внимательно слушает наш разговор: ему, мол, очень любопытно, к чему это все приведет и принесет ли мне какую-то пользу. Тут уж мне стало невесело. Страшновато. Я спрашиваю тебя, чем они занимаются, эти бесы, а ты мне отвечаешь, что обычно они просто ждут.
Я, естественно, спрашиваю: чего ждут? И ты говоришь, что точно не знаешь, но похоже, что они ждут какой-нибудь возможности. Говоришь, что главное — не впускать их в свою жизнь, хотя есть среди них и добрые демоны, которых впускать надо; они-то и называются ангелами, хотя по сути это одно и то же. Если не путаю, тут я сказала: «Где бы достать той травы, что ты куришь?» Но ты не обратил внимания, как будто и не слышал.
Тогда я сказала: «Вот тебе проверка реальностью: ты не можешь изменить этот мир». А ты, вставая со стула, сказал: «Да, но можно изменить чей-то внутренний мир». А потом ты ушел попрощаться с Антонией, а я почувствовала что-то очень странное. Словно луч света меня пронзил. Не буквально, но чувство было такое. И тогда я поняла, что хочу быть с тобой, вот с этой самой минуты. Конечно, я знала, что это невозможно.
Когда ты ушел, я спросила про тебя у Антонии. «Это Уильям Хини, — сказала она. — Он держит на плаву это место». — «Он богат?» — спросила я. «Да, — сказала она, — но не деньгами».
Ты ушел, а твои слова еще долго звучали у меня в ушах. Я только и думала о том, что ты сказал: про чей-то внутренний мир, который можно изменить. Ты мне даже снился. Понимаешь, Уильям, мы вроде бы пересеклись всего на минутку, посидели рядом, покалякали — а во мне что-то посеялось, взошло и растет до сих пор. Как будто цепная реакция.
Три дня я размышляю, а потом иду к Антонии и прошу ее помочь мне начать новую жизнь. Серьезно. Говорю, что хочу работать где и кем угодно. Мы взвешиваем разные варианты. Мне всегда легко давались языки — в Европе, когда катались с группой, я нахваталась и французского, и немецкого, — так что Антония считает, что я могу выучиться на секретаря. Она устраивает мне курсы за счет «Гоупойнта». За твой счет? Наверное.
Когда учишься, уже можно получить работу, хотя бы временную. Большим корпорациям все равно, кто ты и откуда. Кому-то всегда нужны горы ксерокопий. Антония покупает мне деловой костюм, подыскивает пристойное жилье. Я упорно набираюсь опыта и вскоре нахожу место получше. Если ты умеешь предугадывать, чего захочет начальство, то стать незаменимым несложно.
За год я превратилась из бродяжки в солидного секретаря-референта. Признаться, по утрам, глядя в зеркало, я иногда видела бездомную девчонку, стоящую за спиной этой подтянутой дамы, словно неудачная ксерокопия, словно призрак, но упорно продолжала работать. Я включилась в систему. Показала людям, чего я стою. Иногда бралась за работу, которая мне не под силу, а затем вкалывала как проклятая, возмещая свои огрехи. Работала за границей. Выполняла особые поручения. Я так далеко ушла от той несчастной из «Гоупойнта», что даже сменила имя.
— И как же тебя зовут? — спрашиваю.
— Анна.
— Я знал! Я так и знал! Понятия не имею почему, но я знал.
— Я представилась и пожала тебе руку. Может, это имя еще тогда отложилось у тебя в памяти? Приятно, что ты его помнишь. Значит, частичка меня все это время оставалась с тобой. Как бы там ни было, за следующие шесть лет меня забрасывало в самые интересные места (одно время я даже танцевала стриптиз на коленях заказчика, как тебе это?). Однако такая жизнь была слишком уж похожа на ту, которой я избежала. В общем, это уже другая история. Главное, что все эти годы я часто думала о тебе. Ты вошел в мою жизнь и перевернул ее. Я этого никогда не забывала. Поэтому решила тебя отыскать. Это оказалось на удивление просто. Ты по-прежнему заботился о «Гоупойнте» и работал все в той же странноватой конторе. Хочешь знать, почему я тебя преследовала? Потому что мне нужно было хоть как-то тебе отплатить. Дать что-то свое. Естественно, я не могла знать, захочешь ли ты меня или чего-нибудь от меня или нет. Но когда я тебя нашла, оказалось, что тебе и правда многое нужно, и тогда я воспрянула духом. Я поняла, что смогу быть рядом и протянуть тебе руку, когда это понадобится. В точности так, как было у тебя со мной. Ты еще слушаешь? Не заснул?
— О да, я слушаю, — говорю ей. — Слушаю.
— Я рассказываю все это, чтобы ты понял: мы встретились не случайно.
— Но в тот день ты была с Эллисом.
— Нет. Мы даже не были любовниками. Я просто использовала его, чтобы подобраться к тебе. Я ведь хотела, чтобы наша встреча казалась случайной. Я отправилась вслед за тобой на поэтический вечер. Когда Эллис подписывал для меня свою книжку, услышала, как вы договариваетесь увидеться. Ну а сблизиться с ним уже ничего не стоило.
— Ты за мной следила.
Впервые за все это время она подняла голову с моей груди и посмотрела мне в глаза:
— Да, Уильям, я за тобой следила. Я на тебя нацелилась. Я решила сама сделаться бесом и ждать, ждать удобного случая, чтобы проскользнуть в твой мир. И вот я здесь. Ходячая карма в нарядном платье. Но прежде чем отвергнуть меня, позволь мне сказать, что ты можешь делать со мной все, что захочешь. Если хочешь, чтобы я оставила тебя в покое, так и будет. Я не собираюсь на тебе виснуть. Я не попрошу ничего, кроме того, что ты сам захочешь дать.
Я опешил. Не знал, что мне делать: удивляться, гневаться или смущаться.
— По-моему, прикольно, что это ты теперь на мели. Хочешь что-то сказать?
Но я смог только спросить:
— Почему?
— Ты был моим ангелом тогда. Я буду твоим ангелом сейчас.

ГЛАВА 34

На следующее утро мы встали с постели, как обычная семья, и стали собираться на работу. В ее ванной я исследовал головку пениса, свербящую от всенощного траха. Болели и яйца. Да уж, теперь я вспомнил, чем чреват необузданный секс, и был слегка потрясен. Оставалось надеяться, что давление в норме.
Мы вышли из ее квартирки, словно мистер и миссис Повседневность, вместе спустились в метро — она отправилась в свою контору, а я в свою. Прежде чем разделиться, договорились пообедать в «Заячьей тушенке» на Виктория-Бридж-роуд — элегантном пабе с отделкой из мрамора и темного дерева, с рифлеными пилястрами и гигантской люстрой.
Стены паба пестрели от гравюр. Над нами висела грандиозная доска с изображением старомодно одетых людей, сутулившихся за этой же стойкой сотню лет назад. Словом, это место можно было считать образцовой во всех отношениях исторической пивной старого Лондона. За исключением того, что это неправда: всего лишь подделка под старинную пивную, одна из многих. Раньше здесь был банк, не так давно его превратили в паб. А ряженые бездельники на гравюре были самозванцами.
Я заказал бутылку «Маркиз де Гриньон Резерва» и налил Анне — да, Анне — бокал. Не успела она поднести его к губам, как я ее остановил. У меня было для нее кое-что — идеально-заурядный, скучный золотисто-желтый ключ от английского замка. Я с легким призвоном опустил его перед ней на стол.
— Что это?
— Я хочу, чтобы после работы ты пришла домой. Мне кажется, моя квартира гораздо уютнее.
Ключ слабо поблескивал на столе, отражая тусклый желтый свет, исходивший от люстры. Анна смотрела на него.
— Слишком быстро, — сказала она. — Притормози.
— Но почему? Ты ведь этого хочешь.
— Да, хочу, но пока что не могу его взять. Я еще не уверена, что не окрутила тебя. Не обманула так или иначе. Я еще не знаю, кто я такая — бездомная девица, расторопная секретарша из офиса, хиппушка, стриптизерша — да мало ли кто еще, в самом деле.
— Ох, — вздохнул я, чокнулся с ее бокалом и отпил вина. — Я ведь раскусил тебя с самого начала.
— И каким же образом?
— Мне твой бес обо всем доложил.
— Мой бес?
— Ну да. Он же с самого начала был там. Вернее, она.  По крайней мере, мне кажется, что она. — Я искоса посмотрел на соседний стул. — Хочешь верь, хочешь не верь, но она сидит здесь. Прямо сейчас. Рядом с тобой.
И она не удержалась. Не удержалась и чуть повернула голову, чтобы взглянуть на этот стул, увидеть своими глазами.
— Шутка, — сказал я.

Это и в самом деле были последние дни Антонии. Она наконец сдалась на уговоры доктора и легла в больницу. Мы с Анной — теперь мне нужно привыкнуть называть ее Анной — отправились ее навестить. Анна хотела рассказать ей свою историю, а я хотел, чтобы Антония ее услышала, поэтому ненадолго оставил их вдвоем. Я не хотел, чтобы она умерла, сомневаясь, что в этом мире можно сделать Что-то Хорошее. Лично я только в это и верю. По правде говоря, как раз Антонии не нужно об этом рассказывать. С ней тут и спорить не о чем. Видимо, я все еще пытаюсь убедить сам себя.
Ну, я не знаю… Я почти ожидал увидеть ее кровать в окружении ангелов и в лучах золотистого света. Ничего подобного. Обычная больничная койка в общей палате, стены которой не мешало бы подкрасить. Койка была отгорожена медицинской ширмой на колесиках. На прикроватной тумбочке стояла ваза; аромат хризантем смешивался с больничным запахом антисептиков.
Антония полулежала, опираясь на гору подушек. Я поцеловал ее в щеку. Мне было больно за нее. Я любил ее — чахлой, несбывшейся, увядше-хризантемной любовью.
Мы тоже принесли ей цветы. Каллы. Но вазы под них не нашлось, а поскольку я знал, что Анна хочет кое-что рассказать Антонии, я сказал им, что пойду поищу. Бродил по палатам в поисках подходящего сосуда. Случайно наткнулся не на что-нибудь, а на винный графин и наполнил его водой.
Когда я вернулся за ширму, женщины разговаривали вполголоса. Я поставил графин на прикроватную тумбочку. Каллы оказались для него слишком велики. С другой стороны кровати был еще один стул, я сел на него, и Антония, не прерывая беседы с Анной, взяла меня за руку.
— Мне так жаль, что я не сразу узнала тебя, когда ты ко мне зашла, — сказала она Анне. — Впрочем, не жаль. Ведь это говорит о том, какой длинный путь у тебя позади.
— Ничего, разве всех упомнишь? Их, должно быть, сотни.
Антония рассмеялась — тихо-тихо, но и этого ей хватило, чтобы закашляться.
— Больше тысячи. Я считала. Но не всем удалось выбраться, как тебе.
— Ты меня спасла.
— Нет, ты спаслась сама. Уильям рассказывал тебе о своих бесах?
— О да.
— И ты их тоже видишь?
— Нет. Во всяком случае, не так, как он.
— Нет? Что ж, а я вижу. Но я ему не признавалась. Не хотела его поощрять. Уильям, ты видишь их здесь, сейчас?
— Нет, — сказал я. — Ты им, похоже, не нравишься, Антония. Я тебе и раньше это говорил.
— Анна, — сказала Антония, — сейчас я скажу тебе, что он видит на самом деле.
— И что же он видит? — спросила Анна.
— Страдания, — сказала Антония. — Он видит страдания других людей. И свои собственные. Видит их в образе бесов. Настоящих.
— Но твоих я не вижу, Антония, — сказал я.
— Верно. Потому что я их обманула. Помнишь, ты как-то спрашивал меня, чего они ждут? Вечно чего-то ждут… Знаешь чего? Разрешения уйти. — Она покачала головой. — Я люблю тебя, Уильям, потому что для тебя жизнь никогда не перестанет быть захватывающей. Потому что ты добр ко всем ее созданиям. Ты даешь им дом. Но иногда он им не нужен. Я умираю, Уильям… Я должна была сказать тебе об этом.
— Антония… — сказал я. — Антония…
— Тсс! Послушай, — сказала она. — Анна возьмет на себя управление «Гоупойнтом».
— Что? — Я посмотрел на Анну. Она кивнула. — Когда вы это решили?
— Только что, — сказала Анна. — Пока ты ходил за вазой.

Когда мы вышли из больницы, мне жутко захотелось выпить. Я не мог видеть вопящих, чадящих сигарами демонов Челси, так что мы взяли курс на набережную, в более цивилизованные гроты «Винного бара Гордона», где не играла музыка и подавали только вино.
Искать столик в полуподвале «Гордона» приходится чуть ли не на ощупь. Огонь свечей не рассеивал мрака по углам, и казалось, что здесь каждый что-нибудь скрывает: если не заговор, то тайное свидание. В семнадцатом веке в этом доме жил Сэмюэл Пипс, а в кабинете над баром Редьярд Киплинг написал «Свет погас». Один из моих любимейших лондонских пабов, вот только сегодня какой-то не очень духоподъемный.
— Ей осталось две-три недели, — сказал я. — А может, и два-три дня. А ты полна сюрпризов, ты в курсе?
— Да, я такая, — сказала Анна.
— Поиск пожертвований — это непрерывный кошмар.
— Ты нам поможешь. — Она все знала о букинистической афере: я рассказал ей.
— Я и себя-то сейчас не могу прокормить. Ты выдохнешься. Это будет выжимать из тебя все силы.
— А ты — утешать меня.
— Проще отдать помещение одному из агентств по соседству. «Сент-Мартин-ин-зе-Филдз». Они хорошо справляются.
— Я не всегда хочу того, что проще.
— Ты постоянно будешь на мели.
— Ага, возможно.
Я обвел глазами подвальчик паба, прошелся взглядом по мрачным углам и обнявшимся парочкам, словно опасался шпиона или врага, проникшего сюда, чтобы нас подслушать. Но каждый был озабочен своим собственным заговором. Идея сохранить «Гоупойнт» казалась мне безумием — даже если я поддержу Анну, даже если смогу. И все это означало, что теперь мне позарез нужно выцепить Штына и найти нового покупателя взамен Эллиса. Беда в том, что я даже не представлял, с чего начать.
Я не стал спрашивать, зачем ей это нужно. В этом мире полно людей, которые только и мечтают избавиться от бесов, но всегда будут и те, кто ищет их на свою голову.

ГЛАВА 35

Антония умерла за три дня до Рождества.
Когда кто-нибудь умирает — кто-то, кого ты любишь, — мир меняется. Из него исчезает некий особенный свет. И ничто не способно сделать этот мир прежним. Я уже говорил, что люди часто врут из жалости, но вся эта утешительная ложь — плохой помощник. Бесовщина, если уж на то пошло. Она глумится над нашей человеческой природой. Отвлекает наше внимание от того, что по-настоящему ценно, — исчезающего, неповторимого мгновения. Эта истина открыта лишь людям вроде Антонии: чем короче жизнь, тем она ценнее. Чем больше мы уверены в том, что она — запечатанный временем сосуд, тем радостнее должны праздновать ее безмерный простор; чем больше в ней абсурда и мрака, тем усерднее мы должны напрягать зрение, чтобы видеть в ней чудо.
Я не заплакал, узнав о ее смерти. В этом не было нужды. Ее жизнь была безгрешна. Лучше уж поплакал бы о себе — о своей глупости, суетности и зря потраченном времени.
Но хотя я не проронил и слезы, я чувствовал себя брошенным. Я отчаянно хотел быть среди людей и потому предложил Анне устроить грандиозный дурацкий обед в честь Рождества: пригласить всех и каждого и половину чертей в придачу. Она была только за.
Я знал, что Фэй хочет встретить Рождество вместе с Сарой, а Люсьен — обработать живого гуся паяльной лампой, или как там нынче модно. Тем не менее сам я не имел ничего против того, чтобы детишки остались у нас с Анной. Мы, конечно, не бог весть какие повара, но вставить дичи перышко в задницу и назвать блюдо «Норвежский дятел а-ля Люсьен» — это мы можем.
Сара была категорически против шеф-повара Люсьена и его кейтеринга. Был у них еще и третий вариант: рождественский ужин с мамой и папой Мо. На это предложение Мо ничего не ответил, но, судя по его виду, предпочел бы скальпировать себя бензопилой.
В общем, похоже было, что Сара и Мо будут с нами, да и Джез не получал более заманчивого приглашения.
— Как сикх, буду очень рад присоединиться к вашим торжественным обрядам в честь ближневосточных пастухов, поклоняющихся смерти. Кстати, есть новости от Эллиса. Он говорит, что все еще заинтересован в книге, но не желает иметь дело с «этим психом». Кажется, он имеет в виду тебя.
— Ох, — сказал я. — Да, я грубовато с ним обошелся.
Кроме того, Джез признался, что Штын когда-то дал ему ключ от своей студии. Вообще-то, я был по уши в работе: вся эта история с административным надзором за «Гоупойнтом», не говоря уже о том, что мне пришлось председательствовать на первом собрании комитета по делам бездомной молодежи (очередная бессмысленная затея правительства). И все же однажды вечером я заглянул к Штыну.
Его самого там не было, но под верстаком я обнаружил крысу размером с собачонку, игриво грызущую зеленоватый кусок хлеба. Чтобы обратить ее в бегство, пришлось швырнуть в нее тостер. Я не нашел никаких следов почти готовой, как я надеялся, работы. Ничего. Перед уходом я вымыл несколько тарелок и оставил записку, в которой умолял Штына связаться со мной.
Канун Рождества выпал на субботу, и Анна с Сарой внезапно спохватились, что у нас нет елки. Решив исправить положение и где-нибудь похитить деревце, они ушли на дело. Пока их не было, заявился неожиданный гость.
— Робби! Заходи, заходи! Какой приятный сюрприз!
На нем был длинный темный плащ, как у тех школьников, что подражают наемным убийцам. Он заглянул мне за спину:
— А Сара дома?
— Зыкий плащ! Она ушла за елкой.
— А Мо дома?
— Ушел вместе с ней. Ты остаешься?
— А эта твоя новая девушка? Она дома?
— Анна? И она с ними. Похоже, они сбились в шайку-лейку.
— Пап, мы уже не говорим «шайка-лейка». И «зыкий» тоже.
— Ну да, разумеется. Заходи и позволь-ка мне снять с тебя этот чудесный плащ.
Мы прошли в гостиную и сели. Я предложил ему пива — да-да, знаю, перестарался. Он предпочел стакан шипучки. Я нашел какую-то древнюю бутылку, но Робби пожаловался, что из нее вышел весь газ. Я спросил его, как там мама, как там Люсьен и как там Клэр; он отвечал односложно. Он сидел и непрерывно стукал одним башмаком о другой. Хоть я и работаю на молодежную организацию, в беседах с подростками я не силен, даже если это мои собственные дети. Честно говоря, вообще не шарю в этом деле: печально, но факт. Им исполняется тринадцать, и они на семь лет уходят в Долину Бесов. Я в курсе, что некоторым не удается вернуться даже к тридцати трем и трем в периоде, но большинство годам к двадцати выбирается из этого лихолесья, искрясь самородками здравомыслия.
Затем Робби огорошил меня, буркнув:
— Можно я останусь на Рождество?
— Здесь? Ты хочешь остаться здесь?
— Да.
— Конечно можно, Робби. Разумеется. Тебе всегда здесь рады, и ты это прекрасно знаешь. Что-то стряслось дома?
— Ничего. Но в прошлом году это был какой-то кошмар, понятно? Люсьен и его стряпня. Он планирует все на три дня вперед. Уже начал. Есть можно только то, что он скажет и когда скажет. Даже если тебе хочется хлопьев, понятно? Рождество должно быть идеальным, а я должен снимать все это на камеру. Не надо мне никакого идеального Рождества. Я хочу туда, где ничего такого не будет. Ничего идеального.
— Что ж, тогда ты пришел по адресу.
— Я не в том смысле. Я в смысле, что это… Короче, кошмар, понятно?
Я услышал, как отворилась дверь. Троица охотников вернулась с огромной иссиня-зеленой сербской елью. Попытки затащить ее внутрь привели всех в чрезвычайное возбуждение, а когда ель наконец прошла, оказалось, что она слишком высока для этой комнаты.
— Анна, это мой сын Робби. Где вы откопали такую громадину?
Анна поцеловала Робби в щечку и пожелала ему счастливого Рождества. Он не сводил с нее глаз.
— Пришлось выбирать между ней и манюсеньким, облезлым, горемычным пеньком, скажи, Сара?
Меня послали за пилой — ель надо было укоротить где-то на фут. Перепиливая ствол, я сказал Анне, что Робби хочет остаться.
— Здорово! — ответила она. — Но ты сказал ему, какие у нас планы на завтра?
Я еще не успел. Мы с Анной, а также Сара и Мо пообещали прийти в «Гоупойнт», чтобы помочь там с рождественским вечером для бездомных. От такого не всякий придет в восторг, верно? Но именно это мы и собирались сделать.
— Я ему расскажу, — пообещала Анна.
Я продолжал пилить, в то время как Анна отвела Робби в сторонку. Я сделал вид, будто поглощен своим занятием, а она положила ему руку на плечо, сказала, куда и зачем мы собираемся отправиться, и спросила, пойдет ли он с нами.
— Что, типа к этим самым, бичам?
— Да, — сказала она. Мне не нужно было даже смотреть на них. Я и так знал, что она сделала ему большие глаза. — Это будет здорово. Хочешь с нами?
— Что, типа Рождество с бомжами?
— Ага! Зашибись какая затея, да?
Он ничего не ответил. И по его лицу я не сказал бы, что затея его впечатлила. Я снова принялся за ель. По комнате кружилась метелица из ароматной еловой стружки.

Нас ожидали небольшие семейные осложнения. Если Робби дезертирует с домашнего фронта вслед за Сарой, то другой моей дочери, Клэр, придется принять огонь на себя, и это притом, что из всех троих детей именно она больше всех хотела провести Рождество со мной. Ничего не попишешь: она из тех бескорыстных созданий, которые всегда поступают так, как удобно другим. А мысль о Люсьене, который стоит на эксклюзивно обставленной, украшенной остролистом кухне, начиняет колбаски и месит тесто для обезлюдевшей столовой, была невыносима даже для меня.
Я созвал совет мира и спросил, что мы можем сделать, чтобы никому не испортить праздник. Попросил детей подумать о Клэр.
— Давайте, — сказал я. — Сегодня ведь сочельник. Думайте.
Как если бы сила разума была непременным атрибутом сочельника вроде фиников и грецких орехов.
— Вы можете позвать их всех сюда, — предложил Мо.
— Нет! — возразили ему три голоса. Один из них был моим.
Но мы нашли решение. Робби, Сара и Мо проведут утро в «Гоупойнте», а потом, чтобы не бросать Клэр, явятся на большой праздничный обед к Фэй и Люсьену. А вечером все четверо прибудут на второй праздничный обед к нам. Разумеется, это надо было еще утрясти с Фэй, зато теперь никто не должен был чувствовать себя покинутым или загнанным в угол. В честь этой маленькой победы здравого смысла я открыл бутылку весьма особенного «Шатонеф-дю-Пап», пока дети наряжали елку какой-то трепещущей искристой дрянью, которую в последнюю минуту купили на распродаже.
Как же прекрасно, думал я, оставлять все на последнюю минуту. Я прихлебывал вино и наблюдал, как дети вешают на елку зеленые и золотистые игрушки, серебристые и красные шары.

В канун каждого Рождества один из старейших сумеречных бесов спускается вниз по печной трубе, и мы все дружно делаем вид, будто в него не верим. Хотя на самом деле верим так сильно, что даже не можем отказаться от причудливых ритуалов, связанных с его именем.
Я знал, что в полночь должно произойти еще кое-что, и старался не заснуть, чтобы это увидеть.
Но еще до полуночи к нам пожаловали гости. Джез и Штын пришли вместе. Они принесли гуся с оранжевым клювом (которого кому-то придется ощипать и выпотрошить). Оба привели своих партнеров: за Джезом плелся как привязанный статный австралийский регбист, а следом за Штыном вошла неуловимая Люси.
— Наконец-то мы встретились! — сказал я, пожимая ей руку.
Странное дело. Эта сердцеедка, эта искусительница, эта бесовка  — в смысле, не та, что заставляла Штына бухать и принимать наркоту, а другая — оказалась жизнерадостной, но довольно упитанной и степенной женщиной средних лет. Отнюдь не Матой Хари. Видно, я чересчур пристально смотрел на нее, выискивая зловещий огонек за зрачками, потому что она смутилась и отвела взгляд.
— Он от нас прятался, — сказал Джез.
— Что правда, то правда, — сказал Штын. — Пойдем со мной, Уильям. Я принес тебе рождественский подарок.
Он жестами выманил меня из кухни в комнату напротив. Я включил торшер и увидел его папку для эскизов. Штын не хотел показывать ее детям. Он тихонько закрыл дверь, отрезав нас от кухонного гвалта. В наступившей тишине положил папку на стол и расстегнул молнии.
Мне хотелось немедленно сграбастать книги, но я позволил ему все развернуть, потому что даже Штыновы обертки — настоящее произведение искусства. Они тоже производят впечатление. А это в нашем деле важно. Драгоценный камень — в яйце Фаберже, яйцо — на бархатной подушечке.
Я говорю об упаковке из великолепного веленя. Штын мастерит узорчатые, прошитые суперобложки такой красоты, что они отвлекают взгляд от поддельного содержимого. Хотя и сама подделка способна обмануть (или в крайнем случае замылить) даже самый опытный глаз, такая штуковина, как эта суперобложка, всегда подкупает клиента. Штын сам выделывает опоек: отмока, мездрение, пикелевание, дубление, сушка, отволаживание, разбивка, округление, сшивание и тиснение. Черт с ними, с фальшивками, этот мужик — художник, виртуоз. Клиент так очарован, что всегда спрашивает, включена ли в цену эта чудесная веленевая обложка. Нет, она не для продажи. Это защитный футляр, предназначенный лишь для презентации — чтобы подчеркнуть редкость заключенного в нем предмета.
Затем мы уступаем. И очень недешево.
Штын принес, как и было обещано, две копии трехтомника — каждый экземпляр в зеленом сафьяновом переплете, на каждом свои потертости, а на одной из копий в самом центре сфальцованного листа изрядно растрепались нити. Потрескавшаяся кожа одной из обложек пошла красной плесенью, а другая якобы пала жертвой прогрессирующего фотохимического распада под действием солнечных лучей. Отставы обеих книжек начали изнашиваться. Я почти боялся их трогать: они выглядели еще довольно крепкими, но в то же время сулили — этак угодливо — рассыпаться по причине преклонного возраста, стоит коснуться их небрежной рукой. Даже марашка бумаги у каждой копии была своя. Я поднес один экземпляр к носу и понюхал. Штын глядел на меня так, будто я затянулся двухсотлетней плесенью, копотью от газовых фонарей, застывшим солнечным светом и в конечном счете мореным дубом книжной полки, на которой эта книга простояла нетронутой столетие с лишним.
Копия, которую я держал в руках, была просто чудом из чудес. Работа настоящего гения: все изъяны — само совершенство.
— Порядок? — спросил Штын.
— Порядок.
— Все-таки я тебя не подвел, да?
— Штын, — сказал я. — Штын… Дай-ка я открою бутылку чего-нибудь самого-самого специально для тебя.
— Прости, Уильям, но я должен сказать. Я в завязке. Лечусь. Вот где я был последние несколько дней. Люси сказала, что вернется, только если я брошу пить. Ну и все прочее тоже. Уильям, я выхожу из «Сумрачного клуба». Печать, подпись, все дела. Официально.
Я бережно вернул прекрасную подделку на место.
— Черт, Штын, серьезная новость. Но сегодня нам есть что отметить. У нас есть книга и есть покупатель.
— Выпью с вами лимонаду, — сказал Штын.
— Давай прямо сейчас. Идем к остальным.
Казалось, никто никуда не спешил, и к одиннадцати все, кроме Штына, но включая Люси, хорошенько набрались. Правда, непривычная трезвость ударила Штыну в голову, и он тоже разошелся не на шутку. Пытался уломать меня последовать его примеру, затем сдался, переключившись на свои новые замыслы.
— Инсталляция, — хлестко выговорил он. — Вот наша следующая афера. Я буду штамповать шедевры. А Джез растрезвонит в прессе, что бросил поэзию ради современного искусства.
— Или же, — подхватил я в порыве вдохновения, — мы можем делать коллекционные вина. Тебе придется всего лишь подделывать этикетки.
— Или… — начал Джез.
Эти нелепые планы приводили меня в восторг. Все были оживлены, говорливы, раскраснелись от вина и сверкали глазами, в которых отражались свечи. Даже Робби смеялся и шутил с Анной. Я подумал, что завтра он, может быть, и правда отправится с нами в «Гоупойнт», чтобы помочь устроить праздник для обитателей ночлежки. Кто его знает, пойдет или нет? Главное, что это возможно. А если пойдет, то ради того, чтобы побыть возле Анны, крутясь вокруг нее как щенок. Мой сын без ума от моей девушки. Я сразу узнал этого беса, едва увидел, как он направляется к взлетной полосе.
Пока все шумели, переполненные праздничным весельем, я смотрел на Анну и думал: мне позволено любить эту женщину, даже если она не возьмет мой ключ. Я перевел взгляд с нее на шумную компанию на кухне. Что ж, это, конечно, не семья в строгом смысле слова, но она достаточно сумасбродна, чтобы считаться таковой.
Я ухитрился улизнуть от них и вышел на задний двор. Приближалось то, что случается в полночь каждый сочельник, и я не хотел пропустить это зрелище. Я не знаю, почему и как это происходит, но оно всегда начинается ровно в полночь. Я называю его «вознесением бесов».
Я скрестил руки на груди, сделал шаг назад и запрокинул голову, чтобы лучше видеть небосвод. Они уже взлетали — десятками, а то и сотнями. Да-да, сотни бесов медленно поднимались в ночное небо над Лондоном. Уходили ввысь, сохраняя неподвижность и строй, словно летающие статуи; уносились вверх, как надувные шары, только не так быстро. Взмывая в небо, все они становились одного цвета — коричневого с золотым отливом. Возносились, покидая Землю. Ума не приложу зачем. Я знал, что они вернутся, но сейчас они нас покидали.
Кто-то, искавший меня, хлопнул дверью.
— Эй! — крикнул Штын. — На что уставился?
— На Лондон, — сказал я. — Что за город!
К нему тут же присоединились все прочие. Каждый, вытянув шею, старался понять, что именно так завладело моим вниманием. Но бесполезно даже пытаться им объяснить. Бессмысленно. С таким же успехом вы можете рассказать об этом полиции. Или своей матери, или ребенку. Если они сами этого не видят, то и не увидят.
Небо полнилось возносящимися бесами; они тихо и спокойно устремлялись ввысь, постепенно превращались в светящиеся точки и гасли.
Я посмотрел на Анну, затем оглядел остальных. Не обнаружив ничего в небе, они переводили глаза на меня. Анна с улыбкой, Штын удивленно приподняв бровь, Сара и Мо озадаченно и снисходительно, Робби слегка презрительно, Джез так, будто вот-вот рассмеется. Ну и народ подобрался! Я всех их любил. Мне подумалось, что в сиянии их глаз я мог видеть себя самого. Что и неудивительно, ведь самый большой из всех бесов, каких я знаю, — тот, что смотрит на меня из зеркала. Именно он хозяин всех прочих. Что я хочу этим сказать? Я жил в тени дурного поступка, которого не совершал, — а значит, подделал свою жизнь. А в каком-то смысле сфабриковал свою смерть.
Мало ли что происходило в жизни Анны, думал я, какая разница. Чтобы пройти через все это, я нуждался в ее помощи даже больше, чем раньше. Я был готов и к ее любви, и к ее уходу, и к тому, что она колесует меня сексом и втопчет мое сердце в грязь. Я знал, что ничего не могу с этим поделать — ни с ней, ни с собой, — а может быть, и не должен. Сколько можно жить, стоя одной ногой на мине? С меня хватит! Я чувствовал себя таким свободным, каким не был с ранней юности. У меня была любовь, и я был готов гореть в ее огне.
«Брось», — сказала тогда Антония; так просто и так сложно. Плачь. Кончай. Пой. Смейся. Кричи. Бросай. Никто не обязан зацикливаться на первой редакции. Кто бы ее ни написал, хотя бы и сам Моисей.
Я снова посмотрел в мерцающее небо, усыпанное блестками возносящихся, покидающих нас бесов. Они образовали алфавит, который я понемногу научился читать. Азбуку небесных огней.

Самые разные люди внесли вклад в эту книгу, но особенно хотелось бы отметить Саймона Спэнтона из британского издательства «Голланц»; Дэна Байлза за советы и проверку достоверности всего, что относится к военному делу; Мэтта Уэйланда из журнала «Пари ревю» и Питера Кроутера из журнала «Постскрипт» за публикацию рассказа, из которого вырос этот роман; Криса Фаулера за его вдохновляющий рассказ «Как у себя дома в пабах старого Лондона»; Джереми Лассена из издательства «Найт шейд букз»; Гэри К. Вульфа из журнала «Локус»; мою жену Сюзанну за выдающееся редакторское чутье и вычитку и, наконец, группу The Pixies  за песню «This Monkey's Gone То Heaven».

ПРИМЕЧАНИЯ

Отец Габриэле Аморт  (р. 1925) — главный экзорцист Ватикана (с 1986). Утверждает, что на его счету сотни изгнанных бесов. Является почетным президентом Международной ассоциации экзорцистов, которую основал в 1990 г.
«Важный вопрос» («Big Issue»)  — газета, распространяемая на улицах бездомными.
«La Belle Dame Sans Мегсг»  (фр.  «Безжалостная красавица»), — Эллис, очевидно, подразумевает вино как таковое. Между тем одноименная баллада английского поэта-романтика Джона Китса (1795–1821), написанная в 1819 г., простая по структуре, но довольно туманная по содержанию, породила массу интерпретаций, в том числе и насчет того, что же олицетворяет собой «безжалостная красавица» (меланхолия, смерть и т. д.). Стоит отметить, что и поэзия Эллиса характеризуется главным героем как непостижимая, нарочито невнятная.
«Я побывал в Адовой Печатне, где наблюдал, каким образом из поколения в поколение передаются знания».  — Цитата из «Бракосочетания Рая и Ада» У. Блейка (перевод В. Чухно). Блейк,  Уильям (1757–1827) — английский поэт и художник.
Джон Клер  (1793–1864) — английский поэт. Уильям Берроуз  (р. 1914) — американский прозаик, один из лидеров движения битников. Фома Аквинский  (1225 или 1226–1274) — философ и теолог.
…тесните народ Мой и угнетайте бедных, и потирайте руки от радости.  — Искаж. библ.: «что вы тесните народ Мой и угнетаете бедных? говорит Господь, Господь Саваоф» (Ис. 3: 15). Тэтчер,  Маргарет (р. 1925) — премьер-министр Великобритании в 1979–1990 гг., лидер Консервативной партии в 1975–1990 гг. В 1970–1974 гг. министр просвещения и науки.
Йейтс  (Йитс), Уильям Батлер (1865–1939) — ирландский поэт и драматург. Представитель символизма. Вдохновитель культурного движения 1890-х гг. «Ирландское возрождение». Нобелевская премия 1923 г.
Шоу,  Джордж Бернард (1856–1950) — английский драматург. По происхождению ирландец. Один из учредителей социал-реформистского Фабианского общества (1884). Нобелевская премия 1925 г.
Синг,  Джон Миллингтон (1871–1909) — ирландский драматург, поэт.
Дансейни,  Эдвард Джон Мортон Драке Планкет (1878–1957) — лорд, ирландский писатель. Его волшебно-фантастические рассказы повлияли на новеллистику Хорхе Луиса Борхеса.
Не было и тростинки… Затем был сотворен Эриду…  — Из шумерских сказаний. Эриду — самое древнее городское поселение Шумера, основанное в 5–4 тысячелетиях до н. э. (ныне городище Абу-Шахрейн на юге Ирака). В шумерском списке царей Эриду назван городом первых царей.
Эджертон,  Томас — издатель «Гордости и предубеждения». Первое издание трехтомника вышло в январе 1813 г., имело успех у критиков, хорошо продавалось, так что второе вышло уже в ноябре того же года.
Старый Мореход  — персонаж поэмы Кольриджа «Сказание о Старом Мореходе». Кольридж, Сэмюэл Тейлор  (1772–1834) — английский поэт и литературный критик. Представитель «озерной школы».
Шмуцтитул  (нем.  Schmutztitel, от Schmutz — грязь и Titel — титул) — отдельный лист, на котором указывается название или порядковый номер раздела, части, главы книги. В старинных книгах шмуцтитул служил для предохранения художественно выполненного титула от загрязнения (отсюда название).
«Лисьи пятна»  — рыжеватые или темно-бурые пятна на листах старой бумаги диаметром от долей миллиметра до нескольких миллиметров, результат длительного воздействия повышенной влажности.
Отмарывание  — дефект, при котором печатная краска сразу после нанесения переходит с запечатанной стороны на обратную сторону следующего оттиска.
Сторонки  — детали переплетной крышки, обычно из картона.
Отстав  — полоска тонкого картона или плотной бумаги, наклеиваемая на покровный материал переплетной крышки между картонными сторонками.
Тёрнер,  Уильям (1775–1851) — английский живописец и график. Представитель романтизма. Констебл,  Джон (1776–1837) — английский живописец. Сыграл важную роль в развитии европейской пленэрной живописи.
Моя душа идет в ночных потемках…  — См. «Восхождение на гору Кармель» св. Хуана де ла Круса (1542–1591), католического святого, писателя и поэта-мистика, реформатора ордена кармелитов, Отца Церкви.
Love  (англ.  любовь), Hate  (англ.  ненависть) — распространенные в свое время татуировки, наносимые побуквенно на костяшки пальцев каждой руки. А в первую очередь — ассоциация с нуар-фильмом Чарльза Лоутона «Ночь охотника» (1955): эти слова были вытатуированы на костяшках пальцев демонического проповедника, роль которого исполнил Роберт Митчум.
Мармайт  — пряная, горьковато-соленая паста из дрожжевого экстракта с добавлением трав и специй. Отличается весьма своеобразным вкусом и запахом. В Англии и Австралии традиционно употребляется с поджаренным хлебом, а также добавляется в различные блюда.
«ДОСРН рекомендует всем подкомитетам МНМО подготовить отклик на заявление АДМ по поводу субсидирования ЕЭС добровольных групп ДСМ».  — Автор любезно прокомментировал: «Эти аббревиатуры задумывались как полная бессмыслица, и ни один английский читатель не догадается, что они означают (хотя, конечно, может попытаться). Сам я имел в виду примерно следующее: „Департамент образования и содействия развитию науки рекомендует всем подкомитетам Международной неправительственной молодежной организации подготовить отклик на заявление ассоциации „Дорогу молодым“ по поводу субсидирования ЕЭС добровольных групп движения „Сельская молодежь““».
«Стрэнглерс» (The Stranglers), «Джем» (The Jam), «Баззкокс» (The Buzzcocks)  — британские панк-группы конца 70-х гг. прошлого века.
Жеробом.  — В Бордо так называют бутылку емкостью 4,5 л, что эквивалентно шести обычным бутылкам емкостью 0,75 л; в Шампани так называется бутылка емкостью 3 л, что эквивалентно четырем обычным бутылкам.
Тот, чье лицо не лучится светом, никогда не станет звездой.  — Цитата из «Бракосочетания Рая и Ада» У. Блейка (перевод В. Чухно).
Незримый червь, что реет во мраке ночном  — образ из стихотворения У. Блейка «Больная роза».
…Уильям Блейк, глядящий на семилетнего трубочиста.  — См. стихотворение У. Блейка «Маленький трубочист».
…суждено ли мне увидеть еще одну свадьбу.  — См. «Сказание о Старом Мореходе» Кольриджа.
Шемаг (куфия, «арафатка»)  — мужской головной платок, популярный в арабских странах. Является неотъемлемой частью мужского гардероба в мусульманских странах. Служит для защиты головы и лица от солнца, песка и холода.
…легче понять теорему Минковского о четырехмерном пространстве.  — В действительности теоремы Минковского о четырехмерном пространстве не существует. Похоже, Уильям смешивает две теоремы немецкого математика и физика Германа Минковского — о выпуклом теле и о многогранниках — с его же теорией о четырехмерном неевклидовом пространстве.
«Крафтверк» — Kraftwerk  (нем.  электростанция) — немецкий музыкальный коллектив из Дюссельдорфа, внесший заметный вклад в развитие электронной музыки. Группа была образована в 1970 г.
…лорд Лукан убил горничную и дал деру.  — Реальная история 1974 г.
Александр Поуп (Поп)  (1688–1744) — английский поэт. Стихотворный трактат «Опыт о критике» (1711) — манифест английского просветительского классицизма.
…болтающийся призрак ватиканского банкира…  — Речь идет о директоре миланского «Банко Амброзиано» Роберто Кальви (1920–1982), прозванном также Небесным Банкиром за связи с Банком Ватикана.
Капо  — глава мафии, главарь, глава банды, «крестный отец».
Саут-Бэнк  — концертно-выставочный комплекс на южном берегу Темзы.
Носферату  — вампир. По одной из версий, слово происходит от греческого «nosophoros» — «переносящий болезнь». В частности, в фильме немецкого режиссера Фридриха Вильгельма Мурнау «Носферату, или Симфония ужаса» (1921) вампир граф Орлок, прибывший в немецкий город в гробу на корабле, завез с собой и чуму.
«Ключи Соломона»  (также «Ключики Соломона», лат.  Claviculae или Clavicula Salomonis) — гримуар времен итальянского Возрождения, составление которого приписывалось царю Соломону. Представляет собой сборник заклинаний, молитв и магических формул, содержит описание талисманов, пентаклей и других атрибутов магии.
Дилан Томас  (1914–1953) — валлийский писатель, поэт, драматург, публицист. Писал на английском языке.
Хитклифф и Кэтрин  — персонажи романа Эмили Бронте «Грозовой перевал».
Томас Пейн  (Пен) (1737–1809) — англо-американский писатель, философ, публицист, прозванный «крестным отцом США».
Хо Ши Мин  (настоящее имя — Нгуен Тат Тхань) (1890–1969) — деятель вьетнамского и международного коммунистического движения и национально-освободительного движения, председатель ЦК Партии трудящихся Вьетнама, президент ДРВ.
Нью-эйдж  — общее название совокупности различных мистических течений и движений, в основном оккультного, эзотерического и синкретического характера. Также называемое движением «Новой эры», «Эрой Водолея» и «Новым веком», зародилось и сформировалось в XX в., в процессе развития независимых теософских групп Великобритании и других стран. Достигло наибольшего расцвета на Западе в 1970-е гг.
«Тэнджерин Дрим» (Tangerine Dream)  — немецкий музыкальный коллектив, один из пионеров электроники и краут-рока (немецкой экспериментальной и психоделической музыки). Образован в 1967 г.
«Джон Ячменное Зерно»  — английская народная песня, за пределами Англии известная прежде всего в версии шотландского поэта Роберта Бёрнса (1759–1796).
— Могу я ничего не говорить? — Я ненароком сделался Оскаром Уайльдом.  — Аллюзия на последние слова Оскара Уайльда после финальной речи судьи Уиллиса, приговорившего поэта к двум годам исправительных работ по обвинению в содомии: «А я? Могу я ничего не говорить, Ваша честь?»
Томас Стернз Элиот  (1888–1965) — американо-английский поэт, драматург и литературный критик, представитель модернизма в поэзии. Нобелевская премия по литературе (1948). Эзра Уэстон Лумис Паунд (1885–1972) — американский поэт, один из основоположников англоязычной модернистской литературы, издатель и редактор.
…плаксивую поэму Элиота…  — Имеется в виду поэма «Бесплодная земля» (1922).
Стерн, Лоренс  (1713–1768) — английский писатель. Крупный представитель сентиментализма. В гротескном романе «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена» (1760–1767) и романе «Сентиментальное путешествие по Франции и Италии» (1768) полемизирует с просветительским рационалистическим истолкованием мыслей и поступков человека.
Червь, миру незрим, высмотрел ложе мое.  — Вольная цитата из «Больной розы» У. Блейка.
Raison d'etre (фр.)  — разумное основание, смысл (существования чего-л.).
«Черная страна»  — каменноугольный и железообрабатывающий район Стаффордшира и Уорикшира.
Болотные арабы  — в большинстве своем мусульмане-шииты, которые когда-то жили в заболоченных районах южной части долины рек Тигра и Евфрата. По мнению исследователей, этот народ живет в районе, граничащем с Ираном, уже около пяти тысяч лет.
Дишдаша  — традиционная мужская долгополая рубаха с длинными рукавами.
«Время от времени дайте расслабиться сердцам, так как напряженное сердце слепнет»  — слова Али ибн Абу Талиба. Али ибн Абу Талиб ибн Абд аль-Муталлиб ибн Хашим ибн Абд аль-Манаф  (ок. 600–661) — выдающийся политический и общественный деятель; двоюродный брат, зять и сахаба пророка Мухаммеда, четвертый праведный халиф (656–661) и первый имам в учении шиитов. Во время своего правления Али получил титул Амира аль-Муминина (главы правоверных).
Но вой и так уже раскатывается по всему небу.  — Здесь Джойс, слегка видоизменив, цитирует первую фразу романа Томаса Пинчона «Радуга тяготения» (пер. М. Немцова и А. Грызуновой).
«Шоссе смерти»  — название, данное западными журналистами шоссе между Эль-Кувейтом и Басрой после окончания боевых действий в районе Персидского залива в 1991 г. В ходе отступления иракской армии из Кувейта американская авиация уничтожила здесь большое количество вражеской техники.
«Группа-4 Секьюрити» (G4S)  — мультинациональная охранная компания со штаб-квартирой в Кроули (Великобритания), действующая в 125 странах мира и насчитывающая свыше 657 тыс. сотрудников.
Библейский пояс  — юго-восточный район США, известный преобладанием религиозного населения, главным образом протестантских фундаменталистов. (Примеч. ред.) 
Сэмюэл Пипс  (Пепис) (1633–1703) — английский чиновник Морского ведомства, автор знаменитого дневника о повседневной жизни лондонцев периода стюартовской Реставрации.

А. Руденко,
Ю. Микоян